Генри Филдинг – Избранные сочинения (страница 6)
Позднейшие исследователи найдут его теоретические положения недостаточными. Путано, скажут они, говорится о «комическом романе» — почему он комический, если в нем не одно «смешное», но есть и «все самое высокое», что составляет принадлежность «серьезного романа»? Ученые, похоже, не учитывают, что, оперируя классицистической терминологией (другой в его распоряжении не было), Филдинг разумел под «комическим» сугубо человеческое, земное, обыденное, то есть, скажем мы сегодня, ратовал за демократическое содержание искусства, о чем сообщил языком привычной ему поэтики: «...комический роман... выводит особ низших званий и, следовательно, описывает более низменные нравы». Находили неубедительными и рассуждения Филдинга об «истории» и «поэзии», когда, следуя логике Аристотеля («поэзия философичнее и серьезнее истории: поэзия говорит более об общем, история — о единичном»), он ставил «историю» Дон Кихота (здесь синоним «биографии») выше «Истории» испанца Марианы. У Филдинга простая и верная мысль: художественная типизация скажет о человеке больше, чем абсолютный исторический факт, поглощающий человека. Филдинг безусловно рассуждал как реалист, давая типическую характеристику миссис Тау-Вауз: «...если когда-либо крайняя буйность нрава, жадность и бесчувствие к человеческому горю, приправленные некоторой долей лицемерия, соединялось в женском облике, — этой женщиной была миссис Тау-Вауз». Вообще же к истории Филдинг питал настороженно-недоверчивое чувство, его творческие помыслы лежали всецело в современности.
Выискивая недостатки в теоретических соображениях Филдинга, ученые педанты забывают (может быть, умышленно), что перед ними не профессиональный эстетик, а писатель, который к своим заключениям идет от собственной практики. Реалистический роман Филдинга не мог не быть комическим, поскольку комическим по преимуществу было его дарование. У Филдинга был пародический, пересмешнический склад ума (он подлинно сын своего века) — отсюда его тяготение к откровенному бурлеску, и не только в драматургии, где он, по собственному признанию, «стяжал... некоторый успех», но и в прозе. Образцовой пародиейбурлеском была его «Шамела», где пародирование было выдержано на всех уровнях (жанр, стиль, сюжетные коллизии и мотивы поведения и т. д.).
В происхождении романа «Джозеф Эндрус» обычно видят литературный казус: начавшись как пародия на «Памелу», он с появлением пастора Адамса перерос первоначальный замысел и стал «комическим романом». Эта точка зрения требует уточнений. Я бы не стал преувеличивать пародийных намерений Филдинга в связи с романом Ричардсона, тем более что Филдинг на титуле книги так объявил свое творческое намерение: «Написано в подражание манере Сервантеса, автора Дон Кихота». «Дон Кихот» — тот действительно начинался как пародия на рыцарские романы, но после второго выезда героя он перерос пародийный замысел и стал автономным эпическим произведением, имея в качестве первоисточника саму деятельную жизнь. У Сервантеса, таким образом, две «манеры» — какой же подражал Филдинг? Очевидно, не пародической, поскольку в этом искусстве ему не было нужды подражать кому бы то ни было. Филдинг «подражал» (все-таки правильнее закавычить это слово — хотя бы из цитатных соображений) Сервантесу-эпику, заимствуя у него даже аргументы в пользу правомочности жанра: «...произведения эпические с таким же успехом можно писать в прозе, как и в стихах» (Сервантес), «эпос... возможен и в стихах и в прозе» (Филдинг). И если Сервантес с законной гордостью говорил: «Для меня одного родился Дон Кихот, как и я — для него», то так же ясно осознавал новаторское значение своего предприятия и Филдинг: «...литература того рода, в котором до сей поры никто еще, насколько я помню, не пытался писать на нашем языке».
Скажем сразу: на эпический простор роман «Джозеф Эндрус» вывел пастор Адамс, бредущий в Лондон искать издателя для своих проповедей. Чего мы могли ожидать от Джозефа, озабоченного сохранением своего целомудрия? Только героического поведения в альковных сценах. А пастор вывел нас на дорогу, кишащую людьми, которые делают нужную в жизни работу: обирают постояльцев, остаются без гроша за душой, грабят кареты, помогают страждущему, обижают безответного — разнообразно живет дорога! Роман оставляет впечатление шумной многолюдности, хотя действующих лиц в нем гораздо меньше, чем в «Памеле» (соответственно 81 и 134), не говоря уж о «Дон Кихоте» (669). Адамс главный герой романа, и конечно несправедливо, что для краткости роман традиционно называют другим именем. Джозеф — пассивный герой, события происходят с ним, а пастор — творит события, подталкивает их. Он неспешно заходит на постоялый двор, проходит на кухню, закуривает трубочку — и с нарастающей быстротой начинают совершаться события. Часто они комического свойства — пастор рассеян и забывчив, еще чаще — трагикомического, потому что пастор не умеет кривить душой и насмерть стоит за истину и справедливость. В отличие от Дон Кихота, Адамс не беззащитен в мире дикости и произвола, больше того — он торжествует над ними. Последнее слово всегда за Адамсом и в перепалках с «коллегами» Барнабасом и Траллибером, и в опасных прениях с невеждой-судьей, и в гневном увещевании злобных подхалимов загулявшего сквайра. На крайний случай остаются самые сильные аргументы пара кулаков и суковатая палка.
Душевная чистота героя побуждает его в каждом встречном видеть такого же доброго христианина, каков он сам, — это заветная мысль Филдинга: добрым быть легче, чем дурным. Но не в словах сила Адамса — он поборник активного пособничества, фанатик добрых дел. От него ведет свое начало линия «филантропов» в английском романе.
Человек большой учености и бескомпромиссных убеждений, он вносит во все свои беседы высокий интеллектуальный и нравственный накал, хотя бы ему внимали невежды и проходимцы, а это, в свою очередь, открывает в романе идеологические горизонты, за которыми брезжит истина. Со страниц книги Адамс встает как живой. Джозеф и Фанни удостоились развернутых портретов, но вы не вспомните их черт — да, молодые, красивые, Фанни, кажется, шатенка, у Джозефа родинка на груди (по ней его узнают родители). Зато Адамса мы видим: он в потрепанной рясе, с трубочкой, с рукописным Эсхилом под мышкой. В минуты восторга он прищелкивает пальцами, из озорства бежит перед каретой. Он высокий: когда он сидит на лошади, его ноги почти достают до земли, и падает он с этого норовистого Росинанта, не причиняя себе увечий. А то, что Джозеф высокий, — мы верим автору на слово. Впрочем, нет оснований не верить ему в чем бы то ни было: автор держится с читателем по-приятельски, делится своими намерениями, заручается поддержкой. Образ «друга-читателя» — огромная победа Филдинга, неоценимо ее значение для судеб европейского романа.
А что же Джозеф и Фанни? С ними, как и следовало ожидать, все благополучно. Ведь единственным препятствием к неслыханному счастью вдвоем был их юный возраст и житейская неопытность. Эти беды в скором времени устраняются сами собой, благодетельная судьба возвращает им настоящих родителей (Джозеф стал дворянином), помогает показавший себя с хорошей стороны мистер Буби, муж Памелы. Так общими усилиями устраивается их счастье. Сказочно? Пожалуй, но ведь герои имели право на простое, никого не задевающее счастье, они доказали, что умеют постоять и побороться за него, и хорошо, что они его получили.
Все, о чем шла речь до сих пор, — это начало Филдинга, и оно ошеломляет грандиозностью заявленных обещаний. Ведь все еще впереди — годы судейской работы, журнальная публицистика, социальные трактаты и новые великие свершения — «Том Джонс» и «Амелия». А потом придет день, когда он положит пачку бумаги на шаткий от морской зыби стол и нетвердо выведет на первом листе: «Дневник путешествия в Лиссабон».
«Дневник путешествия в Лиссабон» писался на борту «Королевы Португалии» в июле — августе 1754 г. По совету врачей тяжело больной Филдинг был вынужден срочно сменить климат — он едва пережил зиму 1753 г. Ему рекомендовали юг Франции, однако долгого сухопутного путешествия он бы не вынес. Португалия более или менее подходила, а плавание все-таки покойнее, чем дорожная тряска и мытарства по гостиницам. К тому же все путешествие, по мнению знающих людей, должно было занять недели три от силы. Он планировал немного литературной работы — подготовить заметки о недавно опубликованных эссе Болинброка. Как известно, его морской опыт ограничивался двумя поездками в Голландию в молодые годы. Все это забылось, и он вряд ли представлял, что его ожидает. Очень скоро перед ним встали две проблемы, дотоле ему неведомые: как бороться с одиночеством и куда девать время. Плывшие с ним родные и близкие, мучаясь морской болезнью, днями не выходили из кают, капитан был занят своим делом, попутчики (португальский монах и подросток) в собеседники не годились (они не знали английского, он не знал португальского) — ему не с кем было перемолвиться словом. Кругом вода, впечатлений мало — о чем думать? О себе? Но это, по большей части, были невеселые мысли, от них хотелось отвлечься. Что же касается времени, то, пожалуй, такого досуга Филдинг в своей жизни никогда не имел. Какие три недели! Они были в пути 50 дней, из которых действительно плыли в Лиссабон 12 дней — все остальное время капризный Эол крутил их вдоль юго-восточного побережья Англии. Ничего другого не оставалось, как сесть за дневник. Когда выяснилось, что даже при скудости впечатлений ему есть о чем писать, он решил по окончании опубликовать его, о чем в письме известил брата Джона. В Лиссабоне он дописал «Предисловие» и «Введение».