Генри Филдинг – Фарсы (страница 9)

И скорбь и грусть охватывают дам; Когда, одет в сверкающую медь, Актер в лицо вам примется смотреть И, хмуря лоб, со вздохом говорит О том, что был свободен древний бритт, И ждет потом похвал, уставясь в зал, — Какой бы зал британский отказал? Как звери дрессированные, в лад Вы хлопаете там, где вам велят. Ваш суд — обряд; и ныне, как досель: Случайно — мимо, и случайно — в цель… Но к черту плач и прошлого дела! Пора смеяться нынче нам пришла. В те времена, когда был в моде шут, — Сейчас, увы, его не встретишь тут! — Совет дурацкий и тому шел впрок, Кто б даже мудрым словом пренебрег. Смех Демокрита — лучшая из школ, От Гераклита автор наш ушел[15]: Страданья, плач — не ко двору сейчас, Цель фарса в том, чтоб распотешить вас. В комедию и драму, в смех и плач Давно уже рядились фарс и Панч; И если в платье с барского плеча Они людей смешили — сгоряча Не отвергайте их, когда они В своем обличье выйдут в наши дни. Мы одобренья ждем, надежд полны; Но даже если вы раздражены, Посмейтесь, господа, хотя бы раз Над теми, кто вас высмеет сейчас!

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Комната Лаклесса в доме миссис Манивуд.

Миссис Манивуд, Харриет, Лаклесс.

Миссис Манивуд. Вы мне все про пьесы да про театры, а я вам говорю — платите, мистер Лаклесс! От этих ваших обещанных бенефисов столько же проку, сколько от бесплатного билета в несостоявшейся лотерее. Довольно я ждала, хватит! Вот уж никак не думала, что пущу в дом поэта! Как я его не распознала под расшитым кафтаном!

Лаклесс. А разве под ним зачастую не скрывается бедность? Шитье да кружева — первые ее приметы. Так почему бы поэту не расхаживать в том же платье, что и придворному?

Миссис Манивуд. Вам все шуточки, а мне — слезки!

Лаклесс. Это как сказать. Ведь меня подпирает нужда, не вас. Вид-то у меня авантажный, но если вы не сжалитесь и по покормите меня нынче обедом, у меня совсем живот подведет.

Миссис Манивуд. Ну, это вам не грозит! Вы всегда получите обед, хотя вам для этого придется обойти все до единой окрестные харчевни. В первый-то раз вас охотно пустят, а во второй, думаю, вы сами не станете их беспокоить.

Лаклесс. И то верно. Только если вы меня выпустите из дому, черта с два я вернусь к вам обратно!

Миссис Манивуд. Заплатите, что задолжали, сударь, и гуляйте себе на здоровье.

Лаклесс. С радостью, сударыня. Принесите мне перо и чернила, и я тут же выдам вам вексель.

Миссис Манивуд. Что придумали! Да кто его учтет-то? Уж не тот ли книготорговец? У него, чай, векселей ваших скопилось не меньше, чем вашей писанины. Товар надежный — такой, видать, залежится и на полке, и в письменном столе.

Хэрриет. Ну зачем вы, маменька, так безжалостно его обижаете?

Миссис Манивуд. А ты уж, заступница, тут как тут. Ступай-ка лучше отсюда! Еще погубит тебя, часом, заместо расплаты. Сейчас же к себе! И запомни: если я еще хоть раз увижу вас вместе, я выкину тебя из дому.

Хэрриет уходит.

Лаклесс, миссис Манивуд.

Лаклесс. Отводите на мне душу сколько вам угодно, сударыня, только пожалейте бедняжку Хэрриет.

Миссис Манивуд. Ну да, все яснее ясного. Я давно догадываюсь, что вы с ней уже поладили. Ведь до чего подлый человек! Мало того, что три месяца в доме живет — гроша не платит, так он еще дочку мою погубить задумал!

Лаклесс. Я люблю ее всем сердцем. Я готов отдать ей все сокровища мира.

Миссис Манивуд. Как же! Да только где они, ваши сокровища?! А потому, пожалуйста, уж оставьте ее! Замки-то все ваши — воздушные! И чтоб вам поселиться в одном из них, так нет — ко мне пожаловали! Знайте: если вы когда-нибудь съедете (а я крепко надеюсь, что этого долго ждать не придется), я повешу на двери объявление пребольшими красными буквами: «Поэтов не пускают!» В жизни не видала такого постояльца! Пол весь залит чернилами, на окнах разные стихи понаписаны, а дверь того и гляди рухнет — так в нее кредиторы ломятся!

Лаклесс. Да пусть бы весь ваш дом рухнул к чертям, чтоб только и уцелела одна милочка Хэрриет!

Миссис Манивуд. Постыдились бы, сударь!…

Лаклесс. А я, сударыня, перенял вашу тактику. Плачу вам той же монетой.

Миссис Манивуд. Хоть какой бы заплатил, сударь!…

Лаклесс. Послушайте, хозяйка, ни одна разумная женщина не может потребовать больше того, что я сейчас сделаю: я предъявлю вам содержимое моих карманов, и, коли вам охота, забирайте все, что в них сыщется. (Выворачивает карманы.)

Миссис Манивуд. И не стыдно вам этак меня морочить! Нет, сударь, вы мне выложите все наличностью, если только у нас есть закон!

Лаклесс. Да, но как закон снабдит меня наличностью — вот в чем вопрос! Я сроду не слыхивал, чтоб закон набивал карманы кому-нибудь кроме стряпчих. Я уже говорил вам и повторяю опять, что расплачусь с вами из первых же денег. Я возлагаю большие надежды на свою пьесу. А покуда паше присутствие здесь мне помеха — еще, чего доброго, спугнете какой-нибудь из моих благородных замыслов. Я как раз собирался сочинить одну любовную сцену, и общество вашей дочери подошло бы мне сейчас куда больше вашего.

Миссис Манивуд. Сочинить! Сказали бы прямо — разыграть. Да вот беда — я помешала! Только знайте: я сама хочу устроиться наперед дочери.

Лаклесс. Вы сами?!

Миссис Манивуд. Да, сударь, я сама! Кто же не знает, что с тех пор, как помер дорогой мой последний муженек, у меня были выгодные предложения. Я могла взять стряпчего из Нью-Инна[16] или мистера Вдомберри, акцизного, а еще двух пасторов на выбор и одного лекаря. Так ведь нет, всеми пренебрегла — всеми!… Ради вас!…

Лаклесс. Ради меня?!

Миссис Манивуд. Нешто вы не видели доказательств моей страсти — да еще таких, от которых ущерб чести! (Всхлипывает.)

Лаклесс. Я, конечно, имел доказательства вашей страсти, и притом прегромкие, только я их приписывал не любви, а гневу.

Миссис Манивуд. А ведь то была любовь! Она самая, чтоб мне не сойти с места!