Генри Джеймс – Золотая чаша (страница 20)

– Даже если соскрести позолоту?

Торговец почтительно дал понять, что она его насмешила.

– Позолоту нельзя соскрести, она слишком хорошо наложена. Не знаю, когда это было сделано, и как – тоже не знаю. Но это был прекрасный старый мастер и прекрасная старинная технология.

Шарлотта, откровенно любуясь чашей, наконец-то ответила улыбкой на улыбку хозяина.

– Забытое искусство?

– Скажем, забытое искусство.

– Но к какой же эпохе относится все изделие?

– Скажем так же – к забытой эпохе.

Девушка задумалась.

– Если это такая драгоценность, отчего же стоит так дешево?

И снова торговец замедлил с ответом, но тут князь потерял терпение.

– Я подожду вас на воздухе, – сказал он своей спутнице.

Хотя он говорил без раздражения, но в подтверждение своих слов сразу же вышел на улицу, и в следующую минуту оставшиеся внутри увидели, как он остановился спиной к витрине и с философским спокойствием закурил свежую сигарету. Шарлотта не стала торопиться: она знала, как он любит лондонскую уличную жизнь на свой забавный итальянский лад.

Тем временем хозяин в конце концов ответил на ее вопрос:

– Ах, она у меня уже давно и все никак не продается. Думаю, я хранил ее для вас, сударыня.

– Хранили для меня, потому что думали, я не догадаюсь, в чем ее изъян?

Торговец все так же прямо смотрел ей в лицо, словно всего лишь следуя игре ее ума.

– А в чем ее изъян?

– О, это не я вам, это вы мне должны сказать, как совесть подскажет. Само собой, я понимаю, что-то должно быть.

– Но если вы сами не можете заметить, то как будто ничего и нет?

– А может быть, я замечу, как только уплачу за нее?

– Нет, – упорствовал хозяин, – если заплатите не слишком много.

– Что вы называете «не слишком много»?

– Ну… Пятнадцать фунтов – что скажете?

– Скажу, – не задумываясь, ответила Шарлотта, – что это, безусловно, многовато.

Торговец покачал головой, медленно и печально, но непреклонно.

– Это моя цена, сударыня. Если вещь вам понравилась, думаю, она вполне могла бы стать вашей. Это не многовато. Скорее, маловато. Почти даром. Больше уступить не могу.

Шарлотта, продолжая сопротивляться, в недоумении склонилась над чашей.

– Значит, ничего не выйдет. Я не могу столько потратить.

– Ах, – возразил торговец, – на подарок всегда можно потратить больше, чем на себя самого.

Он говорил так вкрадчиво, что Шарлотта даже не подумала, что называется, поставить его на место.

– Ну, конечно, если только в подарок…

– Это был бы прелестный подарок.

– А разве можно, – спросила Шарлотта, – дарить вещь, о которой знаешь, что в ней имеется изъян?

– Достаточно всего лишь предупредить об этом, – улыбнулся человечек. – Этим вы докажете чистоту своих намерений.

– И предоставлю тому, кому дарю, самостоятельно отыскивать дефект?

– Он не отыщет… Если речь идет о джентльмене.

– Я не имела в виду какого-то определенного человека, – сказала Шарлотта.

– Ну, кто бы ни был. Пусть он будет знать, пусть будет пытаться. Он не найдет.

Шарлотта не сводила с торговца глаз, как будто, хоть его загадочные речи ее не удовлетворили, чаша околдовала ее.

– Даже если эта штука вдруг развалится на куски? – И поскольку торговец молчал: – Даже если он потом скажет мне: «Золотая чаша разбита»?

Хозяин все молчал и вдруг улыбнулся самой странной из своих улыбок.

– А-а, если кто-то захочет ее разбить…

Шарлотта рассмеялась; выражение лица маленького торговца привело ее в восторг.

– Вы хотите сказать, ее можно разбить молотком?

– Да, если иначе не получится. А можно просто бросить с силой… скажем, на мраморный пол.

– О, мраморные полы!.. – Впрочем, вполне возможно, что она думала об этом, ведь мраморные полы в самом деле были связаны со многим… с ее… и его древним Римом, с дворцами, которым принадлежало его прошлое, а немножко и ее, с его возможным будущим, со всей роскошной обстановкой его женитьбы, с богатством Верверов. Но были и другие вещи, и все они вместе на несколько минут завладели ее воображением.

– А разве хрусталь бьется – если это настоящий хрусталь? Я думала, его главное достоинство – прочность?

Ее собеседник уточнил:

– Главное достоинство хрусталя в том, что это хрусталь. Но прочность хрусталя, безусловно, придает ему надежности. Хрусталь не бьется, как низкое стекло. Он разламывается по трещине – если только в нем имеется трещина.

– А! – выдохнула Шарлотта с живым интересом. – Если есть трещина. – Она снова вгляделась в чашу. – Так здесь есть трещина, да? Хрусталь может треснуть?

– По особым линиям, по своим собственным законам.

– Вы хотите сказать, если есть какое-то слабое место?

Вместо ответа, торговец, помедлив, снова взял чашу в руки, поднял повыше и легонько ударил по ней ключом. Раздался нежнейший, чистейший звон.

– Где же слабое место?

Шарлотта оценила его довод.

– Ах, для меня вопрос только в цене. Я, видите ли, бедна – очень бедна. Но все равно, спасибо, я подумаю.

Князь за окном наконец обернулся и, словно проверяя, не ушла ли она, всматривался в полутемную внутренность лавки.

– Чаша мне нравится, – сказал Шарлотта. – Я хочу ее купить. Но нужно решить, сколько я могу потратить.

Торговец смирился с отказом не без любезности:

– Очень хорошо, я придержу ее для вас.

Четверть часа пролетела быстро и была отмечена некой странностью. Шарлотта почувствовала это, едва свежий воздух и своеобразные картины улиц Блумсбери вновь завладели ею, словно противоборствуя скопившимся в ней впечатлениям. Но упомянутая странность могла показаться мелочью в сравнении с другим следствием этой интерлюдии, которое бросилось в глаза Шарлотте, не успели они еще далеко уйти от антикварной лавки. Следствие это состояло в том, что по какому-то молчаливому согласию, словно следуя некой необъяснимой неизбежности, князь и Шарлотта совершенно оставили идею о дальнейших поисках. Ничего не было сказано, но больше они уже не искали подарка для Мегги, не упоминая о нем ни словом. Князь заговорил первым и совсем о другом.

– Надеюсь, вы в конце концов сообразили, в чем было дело с чашей.

– Совсем нет, я ничего не заметила. Вернее, заметила только одно: чем больше я на нее смотрела, тем больше она мне нравилась. Если бы не ваше упрямство, вот был бы чудесный случай вам порадовать меня, приняв чашу в подарок.

При этих словах князь взглянул на нее так серьезно, как не смотрел во все это утро.