Генри Джеймс – В клетке (страница 13)

— Да, — подтвердил он, — ни капли недостойного или пошлого.

С минуту она выжидала; потом вдруг открыла ему всю правду.

— Я готова все для вас сделать. Я готова все для вас сделать.

Ни разу в жизни не доводилось ей испытывать такого душевного подъема, такого блаженного чувства, как в эти минуты: возможность просто открыть ему все до конца, положить эту правду к его ногам — величественно и храбро. Разве само это место, и дурная слава его, и обстоятельства их встречи не придавали свиданию их вид совсем непохожий на то, чем оно было на самом деле? Но не в этом ли как раз и заключалась вся красота?

Так она — величественно и храбро — обрушила на него эту правду и понемногу начала чувствовать, что он то готов принять ее, то вдруг снова от себя отстраняет, как будто сидят они оба где-нибудь в будуаре на обитом шелком диване. Она ни разу не видела, как выглядит будуар, но слово это столько раз появлялось у нее в телеграммах. Во всяком случае, то, что она сказала, запало ему в душу, и это можно было видеть по движению, которое он почти тотчас же сделал, — рука его потянулась к ее руке, прикрыла ее, и в этом прикосновении девушка ощутила всю его власть над нею. Это не было пожатием, на которое надо было бы отвечать, не было и таким, которое следовало сразу отвергнуть; она сидела необыкновенно спокойно, втайне радуясь в эти минуты тому, что он взволнован и озадачен тем впечатлением, которое она на него произвела. Волнение его превзошло все, чего она могла ожидать.

— Послушайте, право же, вам не надо уходить! — вырвалось у него наконец.

— Вы хотите сказать, уходить из конторы Кокера?

— Да, вы должны оставаться там, что бы ни случилось, и кое-кому помочь.

Некоторое время она молчала — отчасти потому, что ей было странно видеть, что он так озабочен ее судьбой, как будто все это действительно могло иметь для него значение, и что ответ ее в самом деле его тревожит.

— Так, значит, вы поняли до конца все, что я пыталась сделать? — спросила она.

— Конечно, для чего же я и кинулся к вам, когда вас увидел, как не для того, чтобы поблагодарить вас?

— Да, вы так и сказали.

— А вы что, мне не верите?

Она на мгновение взглянула на его руку, по-прежнему лежавшую на ее руке; заметив этот взгляд, он тут же ее отдернул и с какой-то тревогою скрестил обе свои на груди. Оставив его вопрос без ответа, она продолжала:

— А вы когда-нибудь обо мне говорили?

— Говорил о вас?

— Ну о том, что я работаю там… что все знаю и еще что-то в этом роде.

— Никогда, ни одной душе! — воскликнул он.

От волнения у нее сдавило горло; последовала еще одна пауза; потом она снова вернулась к тому, о чем он ее только что спрашивал.

— Да, я убеждена, что вам это нравится, то, что вы всегда можете найти меня там и что дела у нас идут так легко и слаженно. Если только вообще они куда-то идут, а не стоят на месте, — засмеялась она. — Но если даже и так, то почти всегда на каком-нибудь интересном месте!

Он собирался сказать что-то в ответ, но она опередила его и весело и просто воскликнула:

— Вам хочется в жизни очень многого, много комфорта, и слуг, и роскоши — вы хотите, чтобы жизнь была для вас как можно приятнее. Поэтому, насколько в силах некоего лица способствовать тому, чтобы это было так…

Она повернулась к нему с улыбкой, как будто что-то соображая.

— Послушайте, послушайте! — Все это его очень забавляло. — Ну и что же тогда? — спросил он словно для того, чтобы доставить ей удовольствие.

— Ну так означенное лицо должно действовать исправно, мы должны так или иначе это для вас наладить.

Откинув голову назад, он расхохотался; его это действительно веселило.

— Ну да, так или иначе!

— Что же, думается, каждый из нас что-то делает, не правда ли? Каждый по-своему и в меру своих ограниченных способностей. Мне, во всяком случае, радостно думать, что вы этому рады; уверяю вас, я делаю все, что только в моих силах.

— Вы делаете больше, чем кто бы то ни было! — Он зажег спичку, чтобы закурить еще одну сигарету, и пламя осветило на миг завершенную красоту его лица, умножавшего приветливою улыбкой признательность, которую оно излучало.

— Знаете, вы удивительно умны; вы умнее, умнее, умнее!.. — Он едва не произнес что-то ни с чем не сообразное; но потом, пустив клубы дыма и резким движением повернувшись на скамейке, умолк.

17

Несмотря на его недомолвку, а может быть, как раз по этой причине девушка почувствовала, что фигура леди Бредин, имени которой он едва не изрек, выросла вдруг перед ними, и с ее стороны было уже явным притворством, когда, выждав немного, она спросила:

— Умнее кого?

— Знаете, если бы я только не боялся, что вы сочтете меня краснобаем, я бы сказал — умнее всех! А если вы уйдете из вашей конторы, то где же вы тогда будете работать? — спросил он уже более серьезным тоном.

— О, это будет так далеко, что вам меня не найти!

— Я вас найду везде.

Это было сказано настолько более решительно, чем все предыдущее, что истолковать его слова иначе она не могла. «Я готова все для вас сделать! Я готова все для вас сделать!» — повторяла она. Она чувствовала, что все уже сказано, так могло ли иметь значение, добавит она что-нибудь или нет? Поэтому достаточно было одного пустячного замечания, чтобы великодушно избавить его от неловкости, в которую повергал этот торжественный тон его или ее слов. — Конечно же, вам, должно быть, приятно думать, что около вас есть люди с такими чувствами.

Он, однако, сразу не отозвался на эти слова; он только глядел куда-то в сторону и курил.

— Но вообще-то вы ведь не собираетесь менять, профессию? — спросил он наконец. — Вы по-прежнему будете работать в одной из почтовых контор?

— Да, по-моему, у меня есть к этому способности.

— Еще бы! Кто же может с вами сравниться! — Тут он повернулся к ней снова. — А что, переход на новое место дает вам большие преимущества?

— На окраине квартиры дешевле. Я ведь живу с матерью. Нам нужны комнаты попросторнее; и притом есть одно определенное место, которое удобно мне по особым соображениям.

Он задумался:

— А где же это?

— О, вам это совсем не по дороге. У вас не хватит времени ехать так далеко.

— Но я же вам сказал, что приеду куда угодно. Вы что, мне не верите?

— Да, раз-другой. А потом увидите, что вам это не подходит.

Он курил и думал; чуть потянувшись и выставив вперед ноги, постарался устроиться поудобнее.

— Да, да, я верю всему, что вы говорите. Я все принимаю, в этом есть что-то необыкновенное.

Ее, разумеется, поразило — и к чувству этому почти не примешивалось никакой горечи, — что, позволив себе вести себя с ним так, как будто он был ее давним другом, стараясь все для него уладить и оказать ему то единственное благодеяние, какое ей было под силу, она становится в его глазах необыкновенной.

— Не уезжайте, не уезжайте! — продолжал он. — Мне будет так ужасно вас не хватать!

— Так, выходит, с вашей стороны это вполне определенная просьба? — О, как ей хотелось, чтобы к словам ее не примешивалось никакой жесткости, чтобы это не походило на то, что она торгуется с ним! Ей это должно было достаться совсем легко, ибо, в сущности, что же она от всего этого выгадывала? И прежде, чем он успел ответить, она добавила: — Уж если говорить все до конца, то я должна вам сказать, что в работе у Кокера кое-что особенно меня привлекает. Туда приходят все люди вашего круга. Мне нравятся все эти ужасы.

— Ужасы?

— Те, которые вы все — вы знаете, кого я имею в виду: ваше общество — выкладываете передо мной с такой безучастностью, как будто я не человек, а просто почтовый ящик.

Слова эти привели его в большое волнение:

— Но ведь они же не знают!

— Не знают того, что я не дура? Ну конечно, нет, откуда же им знать?

— Да, в самом дел®, откуда! — сочувственно подтвердил капитан. — Но, может быть, все-таки «ужасы» чересчур уж сильное слово?

— То, что делаете вы, как раз и есть это чересчур! — выпалила вдруг девушка.

— То, что делаю я?

— Ваше сумасбродство, ваш эгоизм, ваша безнравственность, ваши преступления, — продолжала она, не замечая, как он переменился в лице.

— Подумать только! — Лицо это выражало величайшее изумление.

— Говорю вам, они нравятся мне, я попросту упиваюсь ими. Только не будем больше к этому возвращаться, — спокойно продолжала она, — ведь единственное, что достается на мою долю, это невинное удовольствие от того, что я что-то знаю. Знаю, знаю, знаю!.. — вкрадчиво прошептала она.

— Да, так ведь оно и было у нас с вами, — ответил он уже гораздо свободнее и проще.

Этой простотой его она могла насладиться сполна в тишине, когда оба они умолкли.