Генри Джеймс – Мистические истории. День Всех Душ (страница 46)
У дворовых ворот я получше присмотрелся к постройке. Квадратный двор был обнесен чудовищной высоты стенами, слева стояло основное здание, справа, как я решил, хлева и конюшни. Дом на вид казался старинным, камень во многих местах начал крошиться, но по стилю он ничуть не отличался от обычных усадеб того времени. Над воротами виднелось что-то вроде герба, частично сохранилась одна чугунная стойка, а загнав овец внутрь, я заметил, что двор сплошь зарос травой. И что показалось странным в сгущавшихся сумерках – это глухое молчание. Ни лошадиного ржания, ни мычания коров, ни куриного гама – тишина, как на вершине Бен-Круахана. И еще – приятный теплый воздух, хотя снаружи пробирало холодом.
Едва ступив за ворота, я приметил у передней стены несколько загонов для овец. Я подумал, что это очень кстати, и поскорей завел туда свое стадо. Там нашелся добрый запас сена, так что насчет овец можно было успокоиться, и я обернулся поискать дверь дома.
К своему удивлению, я обнаружил ее распахнутой настежь, и под винными парами не стал стучать, а смело вошел. Ну и беспечный здесь живет народ, подумалось мне, какие из них фермеры. Небось, городские жители, что приезжают на верещатники[122] подышать свежим воздухом.
Зала, где я очутился, ничуть не походила на переднюю фермерского дома, такой роскоши я в жизни не видел. Пол покрывал красивейший ковер, пестревший алым и голубым; в угловом камине потрескивал яркий огонь. Там были и стулья, и полно старого ржавого оружия на стенах, а еще всякие финтифлюшки, какие считаются украшением. Но там никого не было, и я, набравшись храбрости, стал взбираться по лестнице в дальнем конце. Ковер на ней был такой толстый, что в нем тонул стук моих шагов, и я, честно говоря, немножко робел от этой обстановки. Правда, пьяному море по колено, так что я шагал дальше и дальше и скоро добрался до лестничной площадки с дверью.
Ну наконец-то, думаю, вот и жилая часть дома; и я поддел пальцем дверной крючок и вошел в комнату, каких свет не видывал, – говорю не преувеличивая, потому что ничего подобного и представить себе не мог. По стенам висели прекрасные картины и тянулись дубовые книжные шкафы, полные книг в богатых переплетах. Мебель была украшена искусной резьбой и обтянута тонким бархатом, из которого были сшиты и занавеси. Но самым лучшим был стол, покрытый чистой белой скатертью и уставленный самой разной лакомой едой и напитками. Серебряная посуда сияла так ярко, как воды Лох-О[123] под апрельским солнцем. Что может быть приятней для глаз гуртовщика, чем такое зрелище! А в дальнем конце за большой бутылкой вина восседал хозяин.
При виде меня он встал. Одет он был на лучший городской манер, выглядел лет на пятьдесят, но при этом был здоровым и пригожим; на лице выделялись острая бородка, аккуратные усики и густые брови. Глаза чуть косили, чего я очень не люблю, но в целом впечатление он производил приятное.
«Мистер Стюарт? – любезным тоном спросил он, оглядывая меня. – Это ведь мистер Данкен Стюарт почтил меня визитом?»
Не понимая, откуда хозяин знает мое имя, я вылупился на него.
«Да, – ответил я, – так меня и зовут, но только какой черт вам это подсказал?»
«О, я сам зовусь Стюарт, – проговорил хозяин, – а все Стюарты должны знать друг друга».
«Верно, но что-то не припомню я вашего лица. Но вот я у вас и думаю, мистер Стюарт, дом у вас первоклассный».
«Ну да, ничего себе. Но как вы сюда попали? Нас не часто балуют гости».
Тут я рассказал хозяину, откуда и куда шел и почему на ночь глядя забрел на верещатники. Он выслушал внимательно и говорит эдак дружелюбно:
«Тогда оставайтесь на всю ночь и поужинайте со мной. Негоже отпускать своего сородича, не преломив с ним хлеба. Прошу садиться, мистер Данкен».
И я обрадованно сел, хотя, признаюсь, сперва мне от всего происходящего было не по себе. Какое-то нехристианское это было место, и уж точно этот человек не мог носить то же имя, что я, и знать так много о моих делах. Но он держался так приветливо, что мое недоверие скоро испарилось.
Я сел за стол напротив хозяина дома. Для меня был готов прибор, и, кроме вилки с ножом, там лежала длинная ложка с ручкой из рога. Такой длиннющей и чуднóй ложки мне видеть не доводилось, и я спросил, что это.
«Похлебку в этом доме чаще всего подают горячей, поэтому нужна ложка подлиннее. Обычная история, правда?»
Я не нашел что ответить и не уловил в этих словах смысла, хотя в голове шевельнулось воспоминание о чем-то нехорошем, связанном с такими ложками[124], но, как я уже говорил, мысли у меня по пьяному делу путались. Слуга поставил передо мной большую миску с супом. Но не успел я погрузить туда ложку, как мистер Стюарт выкрикнул с другого конца стола:
«А теперь, мистер Данкен, прошу вас подтвердить, что вы садитесь ужинать добровольно. По округе идет слава, будто я принуждаю гостей со мной трапезничать, когда они этого не хотят. Так что скажите вслух, что вы согласны».
«Конечно, Богом клянусь», – подтвердил я, потому что ноздри мне щекотал ароматный дух похлебки. Сотрапезнику это вроде бы понравилось, и он заулыбался.
Много супов я перепробовал за свою жизнь, но с этим не сравнится ни один. В него словно намешали все вкусное, что только есть на свете: виски и капусту, рассыпчатое печенье и куриную похлебку с луком, мед и лососину. Сердце выпрыгивало из груди от восторга. От супа веяло пряными ароматами Аравии, о которых говорится в Библии, а стоило проглотить ложку, и тебя переполняло такое счастье, словно ты сумел сбыть за двойную цену сотню овец. О, это был суп из супов!
«Как вы сказали, из которых вы Стюартов?» – спросил я хозяина.
«О, – ответил он, – я родня всем Стюартам: из Атола, из Аппина, из Ранноха и прочим. У меня там владений видимо-невидимо».
«Где-где? – удивился я. – В Блэр-о’-Атоле, на берегах Таммела, к западу от Лох-о’-Раннох, на землях Мьюира, в Бендерлохе?»
«Во всех местах, что вы назвали».
«Вот черт, – говорю, – почему же тогда вы живете не там, а в этих гнилых низинах?»
Тут он тихонько приусмехнулся.
«Наверно, мистер Данкен, я вроде вас. Вы же знаете поговорку: „Все Стюарты – сродни черту“».
Я громко рассмеялся.
«О, так вы, выходит, тоже вольная душа? Значит, мы два сапога пара. Мне знакомы все пивные от Каугейта до Кэннонгейта, и среди местных гуртовщиков нет второго такого драчуна, игрока и выпивохи».
И я принялся без всякого стыда расписывать свои похождения. Мистер Стюарт слушал и довольно ухмылялся.
«Как же, мистер Данкен, я о вас наслышан. Но блюд прибавилось, и вам, конечно же, захочется их попробовать».
На стол поставили ссек говядины, приправленный пряными травами, такой нежный, что таял во рту. Из большого буфета принесли несколько бутылок вина, в серебряную чашу налили виски с лимоном и сахаром. Не помню, что я пил, но лучше напитков просто не бывает. От них голова шла кругом и сердце наполнялось таким счастьем, что хотелось петь. Что угодно отдал бы за рецепт.
От вина у меня развязался язык, я принялся хвалиться собой, своими прошлыми успехами и задумками на будущее. Я был гуртовщиком, но долго этим заниматься не собирался. Я купил собственную отару и надеялся продать ее самое малое за сто фунтов; затем – покупать все больше овец, пока не скоплю денег на ферму, и после этого расстаться с бродячей жизнью и проводить дни в покое, на своей земле и в доброй компании. Как-никак, вскричал я, разве не приходится мой отец дальней родней самому Маклейну о’Дуарту, а жена дяди моей матери – Рори из Балнакрори! И сам я человек с образованием, два года проучился в колледже Эмбро и вещал бы сейчас с кафедры, когда б не пристрастие к выпивке и женскому полу.
«Погодите, – говорю, – сейчас я вам докажу».
Я поднялся из-за стола и подошел к книжным полкам. Книги там были на все вкусы, латинские и греческие, поэзия и философия, но в основном богословие. Нашлись, к примеру, «Воззвание к необращенным» Ричарда Бакстера[125], «Четыре состояния»[126] Томаса Бостона из Эттрика, не говоря уже о проповедях от доброй полусотни древних священников, «Серне стройной»[127] и многочисленных сочинениях всяких-разных ковенантеров[128].
«Собрание прекрасное, ничего не скажешь, мистер Как-вас-там, – заметил я, поскольку хмель развязал мне язык. – Ручаюсь, мало у кого из священников и профессоров-богословов найдется такая. Начинаю подозревать, сэр, что вы человек религиозный».
«Разве не надлежит нам, – отозвался хозяин елейным голосом, – помнить слова Писания: „Худые сообщества развращают добрые нравы“[129], – и задумываться о том, кто нас окружает? А меня, если не почтит визитом странник вроде вас, окружают только книги».
Тем временем я открыл сборник пьес – знаменитого Уильяма Шекспира вроде бы – и вдруг громко рассмеялся.
«Ха-ха, мистер Стюарт, да тут нашлось кое-что точнехонько про вас. Послушайте: „И черт способен с успехом цитировать Писание“»[130].
Тот зашелся в смехе.
«Написано неглупым человеком, – кивнул он, – но, клянусь, если откроете другой том, там и про вас что-нибудь попадется».
Последовав его указанию, я выбрал книгу с белым корешком, раскрыл ее наугад и прочел: «Есть много таких, кто проводит дни в пороке и винопитии, в плутовстве и похоти и думает при этом, что время раскаяться наступит позднее, но удобный случай никак не выпадает, и грешник, разинув рот, низвергается в огненную бездну»[131].