Геновева Димова – Черные ночи (страница 37)

Она щелкнула пальцами. Вернее, попыталась щелкнуть пальцами. Никакого звука не вышло.

Косара нахмурилась, осматривая свою руку. Лишь теперь она поняла, что это была вовсе не ее рука.

Она громко выругалась, шевеля не своими пальцами. Слишком длинные, слишком тонкие, слишком бледные, почти прозрачные! Вдоль них шла паутинка синих вен, похожая на размазанные по чистой страничке чернила.

— Чьи это руки? — невозмутимо спросил Асен; должно быть, он уже привык к выходкам ее теней.

А вот Косара не привыкла. От вида этих странных пальцев ей хотелось кричать.

— Не знаю точно, — вместо этого тихо сказала она.

Когда она искала прошлых невест Змея, то просматривала пожелтевшие некрологи, помятые фотографии и гравюры на осыпающихся надгробиях. Она все смотрела на лица женщин, но не уделяла должного внимания их рукам.

Косара снова попыталась щелкнуть. Кончики чужих пальцев соскользнули с тихим шорохом, но без щелчка.

— Та, кому они раньше принадлежали, не умела ими щелкать, — сказала Косара, не в силах скрыть разочарования: кожа тонкая, как папиросная бумага, а фаланги такие нежные, того и гляди сломаются, если нажать на них.

— Правда? — спросил Асен. — Как же она творила свою магию?

— Откуда мне знать, Бахаров? — резко бросила Косара и устыдилась. Он ведь не виноват, что ему любопытно. — Может, она колдовала голосом или сжигала травы, зачаровывая запахи, или же просто оттачивала разум. Магию можно ткать разными способами.

— Но ты всегда пользовалась руками.

— Пользуюсь, — процедила Косара сквозь стиснутые зубы и снова попыталась щелкнуть пальцами.

Те наконец-то издали слабый звук, и самый жалкий в мире проблеск пламени появился у большого пальца, но тут же с шипением исчез.

Вот и все. Косара слишком устала, слишком измучилась, слишком продрогла, черт возьми.

Она только что сразилась с огромным злобным петухом. И потеряла коллегу, которую уже однажды оплакала. И теперь даже ее магия ей неподвластна.

Косара рухнула на пол, а шерстяное, пахнущее лавандой одеяло рухнуло на нее и погребло под собой. Ее плечи тряслись.

Нет, нельзя плакать. Не важно, насколько все плохо. Она не плакала ни перед кем.

Не считая Асена, который уже видел ее слезы и проявил столько понимания.

— Косара. — Асен осторожно приподнял уголок одеяла и заглянул в ее домик; должно быть, она выглядела нелепо, прячась, как раненое животное. — Да что же с тобой?

— Ничего, — сказала Косара со всем достоинством, на которое была способна. — Я в порядке. Оставь меня в покое.

Асен приблизился и вытер слезу с ее щеки большим пальцем.

— Тебя знобит, — вздрогнул он.

— Я в порядке. Это ты слишком теплый.

Он сдвинул одеяло так, чтобы оно легло на плечи им обоим, и обнял Косару, прижимая ее к себе. Сначала та сидела неподвижно, слишком упрямая, чтобы признаться в желании объятий. Затем она наклонилась и уткнулась носом в его плечо. Его тепло было приятным, не таким, как у Змея. Рука Асена лежала на ее талии, но она не боялась, что он может залезть под ее одежду и больно ущипнуть, если она скажет что-то не то.

И пахло от него тоже приятно, знакомо: кофе, море и дым, хотя и было в его аромате что-то новое. Он что, сменил лосьон после бритья?

Она подняла голову, чтобы посмотреть на него. Асен почти утопал в полумраке кухни.

— Ты же брился, — сказала она, хотя чувствовала своей щекой его щетину.

— Да, но это не особо помогло. Щетина отрастает теперь быстро. Стричься тоже бесполезно.

— Это все ликантропия. Она так и действует.

— Понял. Придется поискать надежного парикмахера.

— Здесь, в Чернограде, у многих цирюльников есть необходимый опыт.

Косара вдруг замолчала, осознав, как близки они, съежившись вдвоем под одеялом. Их носы почти соприкасались.

Разумнее всего было отстраниться. Им многое предстояло сделать, и дела все не заканчивались.

Но как раз отстраняться она и не хотела. Ее глаза были прикованы к нему, его — к ней… Его глаза обрамляли темные ресницы, такие длинные, что это было даже нечестно. На короткую секунду его взгляд метнулся к ее губам, и Косара поняла, что он думал о поцелуе.

Это была плохая идея. Ситуация и так запутанная, а слишком резкое сближение все только усугубит. Ей хватало собственных проблем. Кроме того, все в недавнем поведении Асена указывало на то, что он не хочет ее. Так что же изменилось?

Может, это его обращение сказалось на мозговых процессах и теперь его животная сторона готова на безумства, о которых он-человек точно пожалеет утром? Или же он просто в Чернограде застрял и был, так уж и быть, согласен даже на нее, раз уж они временно делили жилье?

Ее собственные чувства тоже смешались. Словно в подтверждение, знакомый голос ворвался в ее голову: «Это его ты хочешь поцеловать, моя маленькая Косара? Или меня?»

Нервный смешок сорвался с губ Косары. Какая нелепица… Между Асеном и Змеем была пропасть различий. Единственное, что у них общего…

Единственное, что у них общего, поняла Косара с удивлением, — это то, что они оба монстры. Исходящее от Асена тепло напоминало ей об этом, ненадолго возвращая ее мыслями назад, во дворец Змея и в его объятия.

«Нет», — возразила она мысленно, приглушив чужой голос в сознании. Это чушь. Змея больше нет. Она видела прошлое, не будущее, и целовал он не ее. Теперь все это не имело значения.

Да, Змея больше нет. Есть только она и Асен, вдвоем под старым рваным одеялом. Только они двое.

Она посмотрела в его глаза, мягкие и немигающие, и, когда он вернул ей такой же взгляд, стало трудно поверить, что он ее не хотел. К черту все колебания, переживания! Неудачный выбор? Что ж, неудач на ее долю и так выпало с лихвой.

Косара наклонилась ближе к нему. Она почувствовала на щеке теплый выдох Асена, и его губы коснулись ее губ. А когда она не отстранилась, он неожиданно прижался к ней, отчего она нечаянно стукнулась о его зубы своими.

«Превосходно, Косара! Наконец-то решиться на поцелуй и тут же все испортить».

Но он не прервал поцелуй, лишь нежно прикусил ее нижнюю губу. Косара рассмеялась, закидывая руки ему за шею и притягивая его ближе, пока ее нос не наполнился его запахом, а рот — его вкусом. Ее живот трепетал, наполовину от нервов, наполовину от желания. К ней так давно никто не прикасался, она совсем отвыкла.

Он ласково подтолкнул ее, дав лечь спиной на пол, и оказался на ней. Его волосы покалывали ее лицо, щетина царапала щеку. Она провела рукой по его позвоночнику, добившись стона из его губ, а затем, ободренная, позволила своим пальцам скользнуть под его рубашку, вдоль его живота, где была тонкая дорожка волос. Он целовал ее в губы, спускался по подбородку и шее, касался губами ключицы…

Как раз когда Косара подумала, что он доберется до какого-нибудь интересного места на ней, он оперся на локти и привстал, весь растрепанный, запыхавшийся, с приоткрытым ртом. Она ухмылялась, не в силах сдержать это теплое чувство внутри себя, но — его лицо стало серьезным, глаза — темными и большими. Он казался почти ошеломленным. Он открыл рот, чтобы что-то сказать…

И тут раздался грохот. Они оба вздрогнули. Косара сдавленно ахнула.

Сильный порыв морозного ветра пронесся по комнате, как будто распахнулась входная дверь. От холода руки Косары покрылись мурашками. В коридоре кто-то яростно бился о стены, снова и снова, все ближе и ближе.

Пронзительный женский вопль Косара узнала сразу же.

Боряна.

20

Асен

Кикимора стояла на пороге, источая запах свежепролитой крови. Ее ноги болтались в воздухе, не касаясь половиц, бледные и безвольные.

Она закричала так громко, что у Асена завибрировали барабанные перепонки. Крик словно подтолкнул ее — и вот она уже летела к нему, а он отползал, пока не ударился спиной о стену.

Сначала он даже не признал в кикиморе Боряну. У его Боряны губы были полными и алыми, а у кикиморы — серыми и иссушенными. У Боряны был нежный румянец, а щеки кикиморы походили на бледные впадины на изможденном лице. Боряна элегантно одевалась, а на кикиморе болталось поношенное белое платье в пятнах крови…

Но главное, Боряна была живой, а от кикимора с ее синеватой кожей так и несло гниющей плотью.

Но потом он узнал эти глаза. Он помнил каждую золотистую точку на ее радужках, мог нарисовать по памяти каждую ресничку. Эти глаза принадлежали Боряне. И волосы тоже были ее: они ниспадали на лицо ярко-красным, пожарным ореолом.

Как и на кладбище той зимой, Асен не мог бороться. Любовь к этой женщине все еще жила в нем и, что еще хуже, соседствовала с виной. Теперь ему пришлось добавить к этой вине и то, что она застала его целующимся с Косарой. Видела ли она? Знала ли?

Он не понимал, что ей нужно. Его кровь? Его плоть? Его сердце? Что бы это ни было, глядя в эти глаза, он не смог бы ей отказать.

Кикимора ударила его когтистыми руками по груди. Боль заставила его зашипеть. Кровь быстро пропитала его рубашку, окрасив ее в красный цвет.

Асен не сопротивлялся. Если ей нужно пожрать его заживо, чтобы обрести покой, значит быть по сему. В конце концов, это он виноват в ее гибели.

Но затем меж воплями кикиморы вклинился другой голос, голос Косары. И его глаза встретились с ее глазами: Косара с ужасом наблюдала за ним из-за спины кикиморы. Ее губы шевельнулись, шепча лишь одно: «Пожалуйста, останься со мной». Как будто он умирал. Однако, когда острые, как скальпель, когти кикиморы вновь полоснули его и прорезали кожу, он понял, что так все и есть.