Геннадий Янчев – Вера и Уань (страница 2)

– И знаете, что самое интересное? Победитель от класса выбирается не по жеребьёвке и не за лучшую работу… – он сделал паузу, прищурился и, почти издевательским тоном, добавил: – а лично учителем.

– И, знаете, у меня уже есть подозрение, кто мог бы стать претендентом…

Он пустил взгляд гулять по классу, будто тянул из барабана лотерейные шары. Только было ясно: выигрышного сегодня не попадётся.

Класс почти синхронно пригнулся – словно над головами просвистели пули.

Тишина сползла под паркет.

Казалось, весь класс затаился в окопах, как перед артналётом, моля: «Только не я… только не я…».

Учитель резко повернулся – не к тому, кто смеялся, а к тому, кто весь урок сидел у окна молча, с закрытой тетрадью, будто с протестом, устремлённым мыслями куда-то вдаль.

– Ты, – сказал учитель.

– Я?.. – парень вздрогнул.

– Да. Напомни, твоя ведь фамилия… Горохов? – учитель прищурился, будто сверял память с реальностью.

– Ну… да.

– Значит, я не ошибся, – медленно произнёс он и, чуть кивнув, добавил: – У вас это в роду. Дар.

Класс оживился, зашуршал.

– Какой ещё дар? – пробормотал кто-то.

Учитель не ответил, только подошёл ближе и положил руки на плечи ученика:

– Вот он – наш претендент. Тот, кто напишет настоящий увлекательный роман, – и, обойдя к нему сзади, словно сопровождая в последний путь, кивнул в сторону окна.

– Про что, спросите? – сделал паузу. – Про столб.

– Не так ли? – добавил он, не дожидаясь ответа.

Парень открыл рот – но не успел.

Вот так и нужно, вступать в бой с литературой! – он приподнял брови, словно поднимая знамя. – Без оглядки назад, без предубеждений, без жалости к себе… Сгорел? Значит, шёл правильно. И желательно – в красивом слоге.

– Не бойся, смелых любит удача, – продолжал он с таким видом, будто сейчас выведет класс прямо на Бородинское поле. – Так говорил Наполеон. И всегда побеждал… но не в тот раз.

Он подошёл к окну и выглянул.

– Что ты видишь?

– Ну… улицу. Машины. Людей. Дома…

– А вон тот столб? Видишь, покосившийся?

– Да, стоит один, возле ворот.

Учитель кивнул, стукнул карандашом по стакану.

– Вот. Описать его. На пять страниц.

– Пять?.. – переспросил ученик.

– Пять, – жёстко повторил учитель. – С запахом ветра. С тишиной асфальта. Чтобы читатель заплакал от жалости к этому столбу. Чтобы влюбился в его ржавчину. Понял?

Пауза.

– У тебя неделя, – добавил он, кивнув на свой стол. – Принесёшь сюда.

Прозвенел звонок.

– Урок окончен, – сказал учитель.

Вокруг зашуршали рюкзаки, захлопнулись тетради. Класс вставал, потягивался, выходил. А ученик всё ещё стоял – вкопанный, как дуб у Толстого. Не двигался. Не понимал. Казалось, даже ветер не решался тронуть листья.

Кто-то, проходя мимо, шепнул с ухмылкой:

– Удачи, гений. Не позавидуешь…

Он даже не моргнул. Лишь переспросил, будто не поверил:

– Пять страниц?..

Парень лениво направился к двери, словно выходя из зала суда, за ним – два пристава с приговором, без малейшего намёка на помилование или апелляцию.

Прошла неделя.

Ученик вошёл в кабинет, глубоко вдохнул – будто перед прыжком с высоты – и подошёл к столу.

– Ну… что смог, то и описал, – пробормотал он, вытягивая из сумки несколько замятых листов.

Протянул их вперёд, словно на оглашении приговора у стен инквизиции.

Учитель взял рукопись.

Жуя трубку, пыхтя, пролистал: лист, второй… тишина.

– Хм, – произнёс он сдержанно, но в голос уже скрипнуло раздражение.

Карандаш в его руке ожил: стук, стук… ещё стук – резкий, нервный, порывистый.

– И что это? – поднял он глаза. – Это всё?

– Да… – тихо ответил ученик, опуская голову. – Две страницы.

– Две?! – учитель резко поднялся из-за стола. – Ты называешь это работой? Это – жалкий набросок. Этюд по дороге в булочную!

Где ветер? Где запах асфальта? Где голос столба? Его одиночество? Его прошлое?

Где его брошенная миссия – стоять среди машин и равнодушных людей?!

– Там – ничего. Там нет души. Твой столб – литературный мертвец.

Ученик молчал.

– Так ты ничему не научишься… – учитель выдохнул устало. – Я сказал: пять страниц. Не две. Не ни о чём.

– Иди. У тебя ещё неделя. Но не возвращайся, пока столб не оживёт. Пока он не станет живее тебя.

Он отвернулся к окну.

– И если в этот раз там снова будет просто «столб»… – он не договорил.

Ученик кивнул и вышел.

Ученик вошёл в кабинет – замученный, с красными глазами и лицом, помятым, как черновик после пятой правки. В руках – рукопись, целых пять листов, почти реликвия.

Он протянул их, и рука дрогнула, будто отдавал не бумагу, а золото. Даром. С опаской.

– А вы… точно вернёте? – спросил он почти шёпотом, будто уже знал ответ.

Учитель не ответил сразу. Взял рукопись, взглянул на обложку, щёлкнул пальцами.

– Ну, давай-давай… О! Вижу – пять листов.