Геннадий Васильев – Путешествие в Русскую Америку. Рассказы о судьбах эмиграции (страница 17)
— О-о, — улыбался старичок, — хорошо помогает, молодец, всегда деньги дает. Я тоже активист, но я бедный, я на пенсии. Вон, поглядите, вам один человек машет с того стола, тоже наш активист, Иван Нестерович. Иван, поди сюда, — задребезжал старичок.
Подошел высокий, вальяжный Иван Нестерович, очень нарядный. Модный пиджак, модная рубашка, дорогой галстук солидного человека:
— Душенька, наконец-то! Это ваш муж? Когда ж ко мне приедете? А я все один, душенька, так и не женился.
— У Ивана жена умерла, — задребезжал старичок. — Мы ему невесту ищем. Он у нас завидный жених, с капиталом, фабрикант.
— Я есть фабрикант, но не эксплуататор, — начал Иван Нестерович с обиженным видом. — Я своих рабочих не эксплуатировал, я просто хороший закройщик…
— Да ладно тебе, Иван…
— Не ладно, перед людьми позоришь, правда, душенька?
Но тут их спор перебили. Обед кончился. Пошли торжественные речи. Газета «Русский голос» отмечала свой семидесятилетний юбилей. Говорили гости из Москвы, один из них, представитель общественной организации, заключил свое приветствие стихами Владимира Набокова:
В зале захлопали. Оратор продолжал:
По залу снова пошел радостный гул.
— Да-да, — сказал официальный гость. — Сейчас, в эпоху гласности, мы печатаем и лучших эмигрантских писателей.
— Кого-кого он читал? — громко переспросил наш сморщенный старичок. — Набокова? Он был аристократ, я его книги не понимаю, я простой рабочий.
— Ну и не понимайте, — стыдясь перед нами за старичка, быстро сказал участник Великой Отечественной войны. — Пусть другие почитают.
— Пусть, — радостно согласился старичок. — Разве я против? Пусть каждый читает что хочет.
— Ну, это вы уж слишком, — сказал участник войны, беспокоясь: вдруг так говорить пока не следует?
— Давайте выпьем за гласность! — распорядился старичок. — Только за нее полными стаканами! Иван! — закричал он, — иди сюда, за гласность пьем!
— Тише ты! — низким баритоном отвечал ему с другого конца Иван Нестерович.
А милые женщины все носили новые и новые блюда: «Кушайте, пожалуйста».
Потом приехавший из Москвы артист пел русские романсы и песни, зал подхватывал.
Потом снова пошли речи. Замечательно говорили два главных редактора — украинской и венгерской газет. Оба старые убежденные люди, много видевшие, пережившие разные времена. Они говорили о том, как начиналась газета, о том, как была насущно необходима газета, как она объединяла русских людей, приехавших из России на заработки, от голода, от политических преследований. В зале вдруг повеяло тем живым воздухом давно минувших лет, когда так сильно было в Америке левое движение, профсоюзы, когда объявлялись и с кровью выигрывались массовые забастовки. 20—30-е годы вспоминали эти люди. Выходило в те годы много газет на русском языке, а из прогрессивных выжил только «Русский голос».
Зал, состоявший из очень пожилых людей, замер. Зал тоже вспоминал. Потом объявили, что выступит старейший читатель газеты. И он встал. Да, это был наш старичок.
— Я старейший! — гордо сказал наш старичок. — Я самый в этом зале старый. Мне девяносто четыре года. Удивились?
Он покосился на нас с торжеством. — Я читаю нашу газету с самого первого номера. Все новости узнаю из нее, вот так. Всегда помогал, чем мог…
— Помогал, помогал! — зашумели в зале.
— Будьте здоровы, живите долго! — сказал старичок. — Ура! Выпьем за здоровье! — жена щедро плеснула ему водки.
Он стоял очень ровно и, к нашему изумлению, совершенно трезвый. Со всех сторон подходили и целовались с ним старые русские люди. И со всеми он нас знакомил. Девяносто три, девяносто два, девяносто… Люди помоложе были ему уже не так интересны. Почти все наши новые знакомые оказались бывшими рабочими, почти все или родились в Америке, или были привезены сюда детьми еще в конце XIX века.
Потом снова запел артист из Москвы. Праздник разгорался.
А старичок между тем рассказывал:
— Как оказался в Америке? Приехал в 1910 году из Херсона. Было мне шестнадцать лет. Сначала был чернорабочим, потом на электрика выучился. Потом в армию забрали, воевал в первую мировую войну во Франции, немцы меня газами отравили, в госпитале лежал полгода. Потом пенсию дали — семьдесят восемь долларов. Потом? Всю жизнь работал. Теперь в отставке. Садик у меня, огород. Картошку, помидоры развожу. Теперь сын мое дело перенял.
— А вы в Советском Союзе бывали?
— Я? — удивился старичок. — Четыре раза был, к сестре ездил. Не видал ее пятьдесят пять лет. Умерла она уже. Старше меня была. Съездил бы еще, да здоровье не позволяет. А так… я закадычный патриот своей Родины! Иван, иди сюда, подтверди.
— Да, мы закадычные патриоты, — тихо сказала его жена. — Вот и дочка наша тоже. Наташа, предложи гостям мяса!
— Эта ваша дочь?
— Конечно. Вон и внуки сидят с женами. Мы все, русские, держимся вместе…
Наш старичок неожиданно встал. Ему захотелось спеть:
Дребезжащий голос его выровнялся, стал плавен, подчинившись мелодии песни. Ему подпевали жена, друзья-старики. Они выстроились вокруг него, прижавшись друг к другу.
Пела старая, казалось, давно ушедшая Россия. Окна в зале были открыты. Песня вырвалась на Манхэттен, где на ступеньках домов сидели негры, где торговали в своих магазинчиках корейцы, где славянские забегаловки и ресторанчики уже были полны русскими, украинцами, белорусами, поляками, литовцами, где в маленьких независимых театрах уже начинались представления — экспериментальные группы играли пьесы всех времен и народов, в том числе (перестройка!) уже шли и советские пьесы…
Старики пели. Зал замер так напряженно, как у Тургенева в «Певцах» слушатели-судьи. И ясно было, и никакие слова этого передать не могут, что есть на свете вечные вещи — Родина, ее народная культура, ее песни, неистребимо заложенные в нас с генами. Глухая степь, буран, братство людей, высота и благородство человека перед лицом смерти…
Мне вспомнилось, что мой двоюродный дед, любимый бабушкин брат дядя Дема, замерз в степи в санях, возвращаясь из города к себе в деревню. Значит, и я прикосновенна к этой песне, к ее печальному и вечному смыслу.
Песня лилась над Нью-Йорком, который готов, кажется, проглотить и переварить все что угодно, стереть у людей во имя сиюминутных задач и целей (в некотором смысле облегчая им жизнь) историческую память. А эти древние русские люди, так много и тяжело поработавшие в чужой стране, все пели:
Почти столетними жизнями своими, пением старики доказывали, что память отцов и дедов — реальность, что корни живы, что Родина, как бы тяжело ни складывалась в XX веке ее история, остается Родиной, даже если в течение долгих десятилетий туда нельзя было ни вернуться, ни приехать погостить.
Наконец певцы смолкли, аплодисментов не было, зал молчал.
…С Иваном Нестеровичем мы договорились, что приедем к Большому дереву в самое ближайшее время.
Большое дерево оказалось найти нелегко. Мы крутили уже больше часа, а все никак не могли вырулить на маленькую улочку, расположенную в середине квартала. Наконец стоп: мелькнуло огромное дерево. А вдруг? Поехали наудачу.