Геннадий Васильев – Путешествие в Русскую Америку. Рассказы о судьбах эмиграции (страница 16)
— А по Америке вы ни разу не летали?
— А зачем? Всегда ездил с женой поездом. Она умерла недавно, тоже русская, хорошая была женщина. — Он снова испуганно поглядел на меня, снова этот жест, ладонь ко рту. — Труженица была. Мы с ней, когда путешествовали, всегда брали, как это сказать, комнату…
— Купе?
— Нет, комнату, знаете, такую, со всеми удобствами, большую! И ехали на Западное побережье, это был наш отдых.
Самолет взревел, покатился по дорожке, стремительно поднялся в воздух.
— Ах, какие прекрасные летчики, русские парни, — сказал Иван Нестерович, — лучшие в мире, правда, душенька? А мы уже по-настоящему летим? Уже высоко поднялись?
— Раз над облаками, значит, высоко.
— Как интересно, душенька, и я совсем не боюсь. Давайте поближе познакомимся. Поглядите на мои руки. Я портной. Почему вы удивились? Хороший портной нынче редкость. А я с мальчиков начинал, в швейных мастерских. Я, душенька, своим трудом много добился. У меня швейная фабрика была, одежду шили. Продал недавно. Купили с женой в шестидесятом году, а перед ее смертью, в восемьдесят третьем, продали. Я не хотел продавать, мне мой бизнес нравился, я свою профессию люблю. Жена настояла. Я, душенька, человек небогатый, но обеспеченный. А что мне после ее смерти надо? Ничего…
— Что за сосед такой разговорчивый попался? — буркнул сидевший слева от меня сотрудник ООН, ученый довольно известный, но брюзга, вечно всем недовольный. — Дед, а дед, ты русский американец, что ли? Вроде я твои фотографии видел, давай знакомиться, дед!
— Давайте, — радостно согласился Иван Нестерович. — Я, знаете ли, первый раз в Россию…
— Все слышал, дед, мы сейчас с тобой вот что организуем, мы сейчас с тобой выпьем.
— Давайте, — счастливо сказал Иван Нестерович, — со своими, с русскими, вот, дождался… Только, чур, я угощаю, можно? — просительно сказал он.
— Нужно, — отрубил ООН.
— Девушка, девка! — позвал Иван Нестерович стюардессу. — Девка, это я правильно называю? — испуганно приложил он ладонь ко рту. — Я всех молоденьких девками люблю называть, красиво получается, старинно. Девка — это ведь комплимент, да, душенька?
— Давай, дед, не тяни, заказывай!
— Нам, милая девка, — сказал Иван Нестерович подошедшей стюардессе, — самую большую бутылку неси!
— А чего, дедушка?
— Виски, — сказал ООН.
— А я думал, водки «Столичной», — огорчился Иван Нестерович.
— Нет, виски. Водкой в Москве зальешься, — распорядился ООН.
— А бутылку самую маленькую, — вступила я.
— Все ясно, — четко сказала стюардесса, и на моем столике появилась бутылка. Так или иначе, но советский человек сейчас вроде бы не очень-то пьет, особенно прилюдно, и ООН трусливо переставил бутылку ко мне.
— Ну что, — сказал Иван Нестерович, — за нашу великую Родину, за наш народ!
— Ну ты даешь, дед! — сказал ООН. — Политический ты какой старик!
— Я не политический, я Россию люблю.
— Это ты, что ль, деньги жертвуешь на русские нужды?
— Ну я, — застеснялся Иван Нестерович. — А откуда вы знаете?
— Газеты читаю. Выпьем давай. Фамилия у тебя какая?
— Сидоров.
— Точно, Сидоров. Помню. На Чернобыль. На газету «Русский голос».
— Я всю жизнь на эту газету жертвую, — сказал Иван Нестерович, — я член комитета.
— У вас что, и комитет есть? Небось выборный? — хохотнул ООН.
— Выборный…
— Даешь ты, дедуля. Где жена-то твоя? Один почему летишь?
— Умерла, — голос у Ивана Нестеровича дрогнул. Он отвернулся от нас к окну. На вопросы ооновца больше не отвечал, делал вид, что не слышит.
Так мы летели долго. Ооновец заснул, но и во сне часто вздрагивал, ошаривал стоявший у него в ногах крупногабаритный кассетник, который он пронес в салон. Коробка мешала нам с Иваном Нестеровичем выйти, мы сидели тихо как мыши и шептались. Он рассказывал свою жизнь, расспрашивал меня. Чем ближе мы подлетали к Москве, тем больше он возбуждался.
— Душенька, я весь открыт радости, я помолодел, как мальчик. Правильно я выражаюсь? Я все люблю! Самолет люблю, небо люблю. Душенька, — голос у него дрогнул, — я ведь совсем один, только кошечка у меня, тоже старая, больше никого. Меня в Москву на два месяца пригласили, а я не могу. Некому за кошечкой присмотреть, взялся один человек всего на месяц, деньги с меня большие взял. Такая страна Америка, ничего не попишешь. Просил на два месяца — не могу, говорит. Бросить кошечку — это предать животное. Нехорошо, правда, душечка? — Он понизил голос. — Я готов полюбить, вот какой я вам открою секрет. Я сам ее буду обшивать, на руках носить стану. Готовое — это плохое. Если сейчас в России кого встречу, полюблю — женюсь.
— Не женись, — проснулся ооновец.
— Почему? Считаете, я старый?
— Не женись, — повторил тот. — Вдруг жену к тебе не выпустят?
— Сейчас другие законы, сейчас всех выпускают! Венские соглашения, не читал? Общеевропейский дом, я — старик и то в курсе!
— Все равно, мало ли…
— Ну и что? — по-детски удивился Иван Нестерович. — Тогда я с ней на Родине останусь, даже лучше.
— Не связывайся ты с русскими бабами, дед.
— Русские девки — лучшие в мире. Я точно знаю. Я молодой был, красивый, я знаю. Негритянки — добрые девки, а русские еще лучше.
— Не связывайся, дед, не советую.
— Почему он такой злой, душенька? — зашептал Иван Нестерович.
— Жена у него такая…
— Да? — успокоился он. — А я думал, это он ко мне так. за то, что я американец. Душенька, а вы мне советуете… если встречу?
— Как сложится.
— Да-да-да, как сложится, вы правы, я по городам буду ездить, гулять по улицам стану, с Родиной знакомиться, с людьми… Как сложится, душенька.
Самолет шел на посадку, появились подмосковные леса, озера, вот и березы стали видны. Мой сосед неотрывно смотрел в иллюминатор, лицо его побагровело. Я испугалась.
— Вам плохо?
— Чего? Первый раз вижу, — задохнулся он, — первый раз, березы, красота-то какая, лес какой!..
— Как в Канаде, — подбросил ооновец.
— Молчи, дурак, — вдруг грозно оборвал его Иван Нестерович. — Теперь ты у меня помолчишь! — И, обернувшись ко мне: — Я горжусь, что я русский! Я всегда гордился, даже когда был этот подлец, как его… сенатор Маккарти… Вот она, Родина,' хоть напоследок увижу.
Самолет приземлился. Ооновец скрылся, не попрощавшись. Мы вышли, прошли по рукаву, вошли в первый зал. Ивана Нестеровича встречали трое молодых людей с букетами. Они тут же подхватили его под руки и куда-то быстро поволокли.
— Душенька, душенька! — кричал, оглядываясь, Иван Нестерович. — А телефон, ваш телефон? В каком я буду жить отеле? — спрашивал он встречающих. — Знакомая у меня…
— Найдетесь, найдетесь, — утаскивали они его, а он все вырывался. — У вас плотная программа встреч. Иван Нестерович.
И мой спутник исчез, растворился в толпе. Все вокруг куда-то бежали.
Вернувшись из отпуска в Нью-Йорк, мы разыскали Ивана Нестеровича, приглашали в гости. Он звал к себе, в Бруклин, далекий от нас район города, каждый раз подробно объясняя, на каком светофоре сворачивать. По его описанию все выходило просто: «налево, направо, как въедете на улицу, сразу останавливайтесь у большого дерева. Под деревом мой дом. У дерева я буду вас ждать».
«Иван Нестерович, да дайте нам номер дома!» — возражали мы. «А зачем? — удивлялся Сидоров. — Заблудитесь только! Я вам точно адрес даю. Такого большого дерева во всем Бруклине больше нет».
Он упорствовал. Мы все не ехали. Наконец встретились на юбилее газеты «Русский голос». Юбилей праздновали на Манхэттене, в «Украинском доме». Большой зал был полон людьми. В президиуме сидели приехавшие из Москвы гости, сотрудники советского посольства и консульства.
По американской традиции сначала был обед. Мы расселись за длинные столы, на которых стояла горячая картошка, селедка, огурцы, ветчина — стандартная русская закуска. Милые женщины обносили тушеным мясом: «Кушайте, пожалуйста». Было много водки. Напротив нас оказался какой-то древний старичок с такой же древней женой. Хорошо закусывал, еще лучше пил. Пил он из стакана, рюмку он сразу решительно отодвинул. Он все чокался с нами, гостями из Москвы, и хитровато улыбался щербатым ртом. Рядом с ним сидел пожилой чернявый человек, бывший капитан Советской Армии. Сражался, попал в плен, бежал, оказался в Европе, перебрался в Америку, инженер, много лет сотрудничает в «Русском голосе». Он и радовался нам, и стеснялся, и горячо рассказывал о войне, о плене, и признавался:
— К бывшим военнопленным до сих пор как-то странно относятся. Вроде бы все и хорошо, а недоверие к себе до сих пор ощущаю. И проверили меня давно, и езжу к-родственникам в Союз, а все равно… Что здесь делаю? Работаю, пишу в нашу газету, помогаю материально.