Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 14)
«Многие считают меня диссидентом, – говорил он впоследствии. – Но это не так. Я просто хотел играть в шахматы. И бежал из Союза потому, что моей карьере угрожала опасность. Не я первый начал, это советские власти втянули меня в войну. Можно считать так: борясь против СССР, я боролся за себя».
Несмотря на то, что история нередко задним числом подгоняется под текущие нужды, Корчной и потом честно признавал: «Если бы я сделал несколько лучших ходов в матче с Карповым в 1974 году
Но сколько бы он ни подчеркивал чисто профессиональные мотивы своего поступка, в Советском Союзе расценили его акцию, конечно же, как политическую; да и не ему ли самому было знать, что в стране, из которой он бежал, вне политики не существовало ничего, даже такая аполитичная игра, как шахматы.
Корчной не был диссидентом, но для того чтобы считаться врагом системы, не надо было быть антисоветским человеком, достаточно было просто иметь собственное мнение, а строптивый гроссмейстер порой его и высказывал. Но хотя он и взбрыкивал время от времени, до интервью после матча с Карповым (1974) Корчной, по большому счету, сосуществовал с режимом без серьезных осложнений. И пока он, по крайней мере внешне, придерживался общепринятых норм и правил, власти закрывали глаза на его мелкие грехи, тем более что он входил в элитный отряд советских шахмат.
Думаю иногда: как сложилась бы судьба Корчного, если бы он действительно «сделал несколько лучших ходов» и выиграл матч в 1974 году? Что произошло бы, если бы на него, а не на Карпова надел венок чемпиона мира Макс Эйве весной следующего года, после отказа Фишера от матча? Скорее всего, долго царствовать на троне ему бы не удалось, он уступил бы, наверное, кому-нибудь из молодых – скорее всего, тому же Карпову, а тогда уж ему припомнили бы всё.
Но это только игра воображения, история складывается так, как она складывается, и шахматная история не является исключением. После заявлений ТАСС, шахматной федерации страны и письма советских гроссмейстеров Виктор Корчной прекратил существовать на своей бывшей родине: его имя перестало появляться в советских СМИ, и даже художественный фильм «Гроссмейстер» (1973), где он играл одну из главных ролей, был немедленно снят с проката.
В Римской империи имена впавших в немилость подвергали
Против английской сборной в 1963 году на Уэмбли за сборную мира играли Яшин, ди Стефано, Эйсебио, Зеелер и другие звезды футбола. Играл и легендарный Ференц Пушкаш, венгерский нападающий, в 1956 году бежавший на Запад. Николай Озеров, комментировавший матч для советского телевидения, ни разу не произнес тогда фамилию Пушкаша, как будто его не было вовсе, а за сборную мира выступали десять игроков. Но это касалось иностранного спортсмена, а здесь речь шла о многократном чемпионе Советского Союза, имя которого было известно каждому: ведь шахматы в «стране победившего социализма» были самой массовой, всенародно любимой игрой, за которой следили миллионы.
Когда Корчной остался на Западе, ему было сорок пять. Каспаров в этом возрасте уже три года как оставил шахматы, а гроссмейстеры сегодняшнего дня говорят о себе как о ветеранах – и действительно, почти все они едут с ярмарки.
Где-то в районе сорока каждый начинает понимать, что не может достигнуть в жизни всего, что многое прошло или недостижимо, что пора прощаться с иллюзиями. Всё это относилось к кому-нибудь, к другим, но не к Виктору Корчному: с одной стороны им двигала колоссальная энергия, подпитываемая безграничным честолюбием, с другой – переполняла ненависть ко всем, кто унизил его и продолжал унижать, не важно – добровольно или вынужденно. Эта гремучая смесь породила невиданный феномен: гроссмейстер на подходе к пятидесяти дважды завоевывал право играть матчи за мировое первенство, и в одном из них едва не добился победы. Именно на этот период (1977–1978 годы) приходится спортивный пик его уникальной карьеры, главную роль в которой сыграла обретенная им свобода.
Но перед тем как встать на тропу войны, лишенный своего, полученного при рождении имени, он должен был выбрать себе другое. Виктор отказался от англоязычного Korchnoi, не взял ни немецкого, ни французского варианта, остановившись на смеси всех трех. И хотя на шахматных и прочих сайтах до сих пор можно встретить самое различное написание, в его паспорте было написано Kortchnoi, и последние сорок лет он провел под этим именем.
Я знал их обоих, и хотя Корчной и Kortchnoi были очень похожи друг на друга, всё же совсем идентичными не были. Иногда они вступали в конфликты, порой ссорились, потом снова мирились и шли по жизни рядом. Одним целым они стали 6 июня 2016 года, даже если надпись Viktor Kortchnoi на могильном камне кладбища маленького швейцарского городка только шахматистам говорит, что здесь лежит человек, родившийся с тем же, но все-таки другим именем.
Когда он жил в доме Вальтера Моя, его посещали Берри Витхауз, шахматный мастер и журналист, секретарь ФИДЕ Инеке Баккер и гроссмейстер Хейн Доннер. Если Витхауз и впрямь был членом коммунистической партии, остальные просто принадлежали к левому крылу голландского политического спектра и не делали из этого секрета. Как и очень многие, покинувшие Советский Союз, Корчной разделял не просто правые, но сугубо правые взгляды, и участие того же Доннера в демонстрациях против войны во Вьетнаме было для Виктора достаточным, чтобы объявить коммунистом и его. Доннер не был единственным. Если кто-то не соглашался с его мнением или даже просто высказывал собственное, он тут же объявлял такого человека если не коммунистом, то пособником Советов.
Все эти визиты Корчной, нервы которого и без того были напряжены до предела, счел плохим знаком и решил покинуть тихий домик Вальтера Моя. Ему предложили поселиться в Амстердаме на втором этаже дома, где прямо под его квартиркой, которую он сразу окрестил гарсоньеркой, находилось полицейское бюро (и неслучайно, как резонно полагал сам Виктор).
В город он выходил не без опаски, и довольно часто я сопровождал его то в офис ФИДЕ, то на встречу с журналистами, а то просто в ближайший супермаркет, помогая всяческими советами, по большей части бытовыми.
Мой дом находился неподалеку от квартирки Виктора, и порой, гуляючи, я просто заходил к нему, и мы болтали о том о сём. Всякий раз, прежде чем отправиться в его гарсоньерку, я звонил ему по телефону, зная, что он по-прежнему опасается открывать дверь на дверной звонок.
Из его необычных просьб запомнилась одна: он хотел бы посетить гадалку или прорицательницу. Хотя и в старое время Виктор проявлял интерес к людям такого рода занятий, этой просьбой он застал меня врасплох. Проявив осведомленность, Корчной предложил взять газету и поискать в разделе объявлений. Действительно, я увидел там адреса предлагавших подобные услуги и, сославшись на Еврипида, посоветовал ему отправиться к той, кто сулит только доброе. Пропустив мой совет мимо ушей, он остановился на объявлении, показавшемся ему наиболее солидным, и отправился по указанному адресу едва ли не на следующий день. Спросить у него о результатах встречи я не решился, а потом за многим другим это и забылось. Знаю, правда, что и в других странах он входил в контакт с предсказательницами и кассандрами, а во всех изданиях своей автобиографии не забывал упомянуть, что известная гадалка в Италии предсказала, что он проживет больше восьмидесяти и умрет не своей смертью.
Два раза в неделю он встречался с Йопом ван Остеромом (1937–2016), которому давал уроки шахмат и за клуб которого «Фольмак» вскоре начал выступать. Миллиардер и меценат, большой любитель игры, ван Остером по-царски расплачивался с Корчным.
В те дни он был нарасхват: его приглашали для сеансов одновременной игры, лекций, да и поток журналистов, желавших взять у него интервью, не иссякал. Корчного звали и за океан, и, разумеется, в страны Западной Европы. В начале сентября 1976 года он отправился с коротким турне в Швейцарию.
Петра
Во время сеанса одновременной игры в Цюрихе, на столике, за которым играла уже немолодая, но очень ухоженная женщина, Виктор заметил книгу на русском языке – роман Толстого «Воскресение».
«Это кто здесь читает по-русски?» – вспоминала она ожидаемый вопрос маэстро. Они встретились после сеанса, потом еще и еще, а вернувшись в Голландию, Виктор, несколько смущаясь, обронил между прочим: «Вы не возражаете, Генна, если я к вам с одной дамой загляну, интересно, что вы о ней скажете…»
Неделю спустя я впервые увидел Петру Лееверик.
Она была на три года и на много-много лет старше Виктора: когда они познакомились, он только начинал жизнь в незнакомом мире, известном Петре с рождения.
Уроженка Вены, Петра Хайне вскоре после окончания войны, в августе 1945 года, перебралась в Лейпциг. Девушка поступила в университет, стала членом католической студенческой организации, но когда годом позже вернулась домой на каникулы, ее арестовали в советской зоне столицы Австрии, предъявив обвинение в шпионаже в пользу Америки. После трех дней в подвале и стояния по щиколотку в ледяной воде она подписала приговор, не понимая ни слова по-русски.