О том, что с перебежчиком могут расправиться, Корчной уже был наслышан, и опасения его не были безосновательны. Тем более что на него и впрямь каким-то образом вышли сотрудники советского посольства. Ему предложили встретиться, передать письма родных из Ленинграда, поговорить по душам: они понимают его проблемы, его импульсивный поступок, но еще не всё потеряно и т. д. и т. п. Действовали они, конечно, по приказу Москвы, но маловероятно, что посольские верили в успех своего предприятия. Случалось, государство прощало какому-нибудь беглецу его «предательство», при обязательном условии, что тот, вернувшись, публично покается, но Корчной был сделан из другого теста. Кроме того, уже появились официальные заявления ТАСС и Советской шахматной федерации, фактически отрезавшие Корчному путь назад.
Направленный Шахматной федерацией СССР для участия в международном турнире в Амстердаме, гроссмейстер В. Корчной после окончания соревнования отказался вернуться в Советский Союз.
В заявлениях и интервью антисоветского характера, раздаваемых западным информационным агентствам, Корчной мотивировал свое решение изменить Родине тем, что находясь в СССР, он якобы был лишен возможности участвовать в соревнованиях «по своему выбору» и подвергался «давлению» во время финального матча претендентов на первенство мира 1974 года и после него.
В действительности в течение более четверти века советская шахматная организация создавала Корчному, как и другим гроссмейстерам, благоприятные условия для проявления его способностей, совершенствования мастерства и достижения высоких спортивных результатов. Что касается участия в соревнованиях, то Корчной выезжал в различные страны мира и в последние годы играл в Великобритании, США, ФРГ, Франции, Испании, Югославии.
Болезненное самолюбие, непомерное тщеславие, апломб Корчного в отношениях с коллегами и соперниками за шахматной доской были известны, на это не раз обращалось его внимание, и каждый раз Корчной каялся и обещал сделать необходимые выводы. Особенно заметно эти отрицательные качества проявились в ходе кандидатских матчей 1974 года, когда Корчной хвастливо объявил себя единственным шахматистом, способным успешно бороться за мировое первенство.
Нарушая международные правила, обязывающие шахматиста вести себя в соответствии с высокими принципами спорта, джентльменства, Корчной стал прибегать к недозволенным приемам психологического воздействия на партнеров, стремясь вырвать победу любой ценой. Он вел себя бестактно и учинил скандал во время полуфинального матча в Одессе. Аналогичные попытки Корчной предпринимал и в финальном матче в Москве, когда ход спортивной борьбы сложился не в его пользу. Он подавал необоснованные апелляции, допускал грубость по отношению к арбитру матча и сопернику.
Желчными и безответственными были его интервью после проигрыша матча, в которых он неуважительно отзывался о победителе и всячески принижал его игру и результат соревнования в целом.
Такое поведение Корчного вызвало единодушное осуждение спортивной общественности и любителей шахмат. В письме в газету «Советский спорт» Корчной признал свою неправоту и принес извинения сопернику. Однако, как теперь становится ясным, его очередное «покаяние» было лишь маской озлобленного индивидуалиста.
Нынешние утверждения Корчного о том, что какие-то официальные органы или лица якобы мешали ему добиться победы, попросту смехотворны. Еще ни один шахматист в истории борьбы за мировое первенство не прибегал к подобным нечестным объяснениям причин своего поражения. Не соответствуют истине и другие клеветнические заявления Корчного.
Шахматная федерация СССР приняла решение: за поступок, недостойный советского спортсмена, дисквалифицировать Корчного и лишить его званий заслуженного мастера спорта, гроссмейстера и мастера спорта СССР.
В связи с дисквалификацией Корчного Шахматная федерация СССР поставила перед Международной шахматной федерацией вопрос об исключении его из предстоящего соревнования претендентов на звание чемпиона мира.
Вслед за этим газета «Советский спорт» напечатала осуждающее письмо чемпиона мира Карпова и рядом – коллективное письмо, подписанное 31 советским гроссмейстером (всеми, кроме Ботвинника, Спасского, Бронштейна и Гулько):
«Ничего, кроме чувства возмущения и презрения, не вызывает у нас подлый поступок шахматиста В. Корчного, предавшего Родину. Став на обычный для подобных отщепенцев путь клеветы, Корчной пытается теперь делать ходы в грязной политической игре, стремясь привлечь внимание к своей персоне, набить цену у любителей дешевых сенсаций.
Встречаясь с Корчным за шахматной доской, многие из нас не раз сталкивались с проявлением его зазнайства и бестактности. Многое прощалось Корчному, щадилось его болезненное самолюбие, а эта терпимость, видимо, воспринималась им как должное. Теперь, попросив защиты от надуманных преследований у голландской полиции, Корчной свои мелкие личные обиды пытается возвести в ранг международных проблем.
Решительно осуждая поведение Корчного, мы полностью одобряем решение Шахматной федерации СССР о его дисквалификации и лишении спортивных званий».
Хотя Виктор признавал бессмысленность похода в советское посольство, отговорить его мне не удалось. Правда, другим советом он воспользовался: если уж встречаться, сделать это хотя бы не на территории посольства, обязательно в присутствии голландских представителей, и все переговоры вести на английском. Помню, он очень нервничал, но после получасовой беседы, получив письма домашних, целым и невредимым вернулся в Амстердам.
С чувством опасности, страха перед огромной махиной государства и его секретных служб было знакомо подавляющее большинство советских людей. Корчной не был трусом на шахматной доске, не был им и в жизни, но кошмар советской повседневности заключался не в том, что боялись трусы, а в том, что храбрые боялись тоже.
Булат Окуджава, когда его однажды задержал гаишник, поймал себя на мысли: «Ведь он же может сделать со мной всё. Может, например, задержать. А может и распять».
У многих это чувство – «они могут сделать со мной всё что угодно» – оставалось даже после десятилетий пребывания на Западе. Думаю, это ощущение, пусть глубоко запрятанное, присутствовало и в Корчном едва ли не до конца.
В 2012 году в ответ на вопрос интервьюера «во время матчей с Карповым вы боялись КГБ?» он честно признался: «А кто же его не боялся? Разве на вас КГБ тогда страх не наводил?..»
Весной 1995-го в Питере, гуляя по Невскому, я увидел их с Петрой около Елисеевского магазина и, подойдя сзади, жестко дотронулся до его плеча: «Это КГБ, вы арестованы!» Лицо Корчного исказилось такой гримасой, а сам он так дернулся, что я тут же пожалел о неудачной шутке.
В первые недели пребывания в Голландии он дал немало интервью и почти в каждом жаловался на кампанию, поднятую против него в советских СМИ, на притеснения, испытываемые им в Советском Союзе. Но жалобы эти смахивали на обиды шахматистов любой страны, недовольных функционерами собственных федераций, а объяснить разницу между советской и западными организациями он не умел. Правда, и сделать это было непросто: ведь на Западе спортивная федерация – независимый орган, и государству нет дела до его решений, тогда как в Советском Союзе независимых организаций не существовало вовсе.
Он был тогда опьянен воздухом свободы, но, путая ее со вседозволенностью, стал навязывать свободе свои представления о ней. И был крайне удивлен, когда многие «не понимали» его, порой и подсмеивались, не всегда и далеко не безоговорочно вставая на его точку зрения.
Особенно его задела юмореска в еженедельнике «Свободная Голландия», напечатанная сразу после обширного интервью с ним. Эта юмореска создала у Корчного негативное отношение к «стране тюльпанов», полностью попавшей, как он полагал, в зависимость от Кремля.
«В “Вечерней Москве” появилась заметка о беседе Карпова с гроссмейстером Доннером, покинувшим презренный Запад, где он мог вовсю наслаждаться жизнью.
– Почему вы это сделали? – спросил Карпов голландского гроссмейстера.
– Очень просто, – ответил Доннер. – Моих детей дразнили в школе.
– Моих детей тоже иногда дразнят в школе, – заметил Карпов.
– Но в Голландии, – возразил Доннер, – дети дразнят других детей, если их отец проиграл партию, а в России власти просто приказывают, каких детей надо дразнить, что намного справедливей…
– О-о… – только и вымолвил Карпов.
– И потом, – продолжил Доннер, – у нас всякие дураки пишут ни с того ни с сего разгромные рецензии на мои книги.
– У нас тоже иногда могут кого-нибудь покритиковать, – возразил Карпов.
– Если это происходит в России, это организовано властями, и с этим можно мириться. Но если какой-нибудь дурак нападает на тебя с бухты-барахты, это невыносимо! Поэтому я и сбежал на Восток.
– О-о-о… – снова застенал Карпов.
Советская шахматная федерация предоставила Доннеру работу: он может чистить пешки чемпиона мира».
Прошение Корчного было рассмотрено в кратчайший срок; ему предоставили право на проживание в Голландии, отказав в политическом убежище. Хотя фактическая разница была не так велика, он принял это близко к сердцу, объяснив такое половинчатое, с его точки зрения, решение голландских властей смягченными формулировками своих мотивов, подсказанных ему секретарем ФИДЕ Инеке Баккер. Но ведь сам Корчной и не рядился в тогу политического борца, всегда подчеркивая, что остался на Западе для беспрепятственного продолжения своей профессиональной карьеры.
