Геннадий Сосонко – Давид Седьмой (страница 35)
Когда Марсель Пруст поселился в огромной квартире на парижском бульваре Осман, он приспособил для своих нужд только две комнаты, все остальные превратив в склад. В московской двухкомнатной квартире в Афанасьевском переулке Давид Бронштейн жил постоянно, но у зашедшего создавалось впечатление, что сюда только что въехали, или наоборот, всё готово для переезда, и хозяева пакуют пожитки.
Бивуачное состояние началось у 17-летнего Дэвика в июне 1941 года, и он, привыкнув к нему, даже не предпринимал попытки перейти к оседлому образу жизни. Конечно, постоянная жизнь на колесах в гостиницах во время турниров или на сборах только способствовала этому.
Его квартира напоминала музей, библиотеку и склад одновременно. Коробки, чемоданчики и сумки, ящики, лежащие на стульях, на столе, а то и просто на полу, карты, брошюры, справочники, бюллетени турниров полувековой давности, журналы, вырезки из газет, запись шахматных партий, листочки с диаграммами, книги.
Чемоданы, в которых можно было найти записные книжки, папки с корреспонденцией, кубки, медали, жетоны и значки, старые журналы, фотографии, бланки партий, визитки, письма от любителей шахмат, от организаторов турниров. Не выбрасывалась ни одна бумажка, сохранялось всё, вплоть до ресторанных счетов и поздравлений с трафаретными пожеланиями здоровья и счастья, сотнями рассылаемых под Рождество на Западе.
Здесь можно было найти билет на пароход в Англию, его первую заграничную поездку в 1947 году, равно как и другие билеты его заграничных вояжей. Как гоголевский Плюшкин, Дэвик не выбрасывал ничего, и вся квартира представляла из себя гигантский развал, который он только «начал разбирать».
Общение человека с собственным архивом – эфемерный способ еще раз прожить свою жизнь. Феномен этот сродни другому, часто встречающемуся у пожилых людей, избегающих выбрасывать вещи. Залежи свалочной рухляди в домашних владениях стариков вполне в их понимании оправданы: зачем выбрасывать вещь, при случае всё может пригодиться, а если руки дойдут, можно будет заняться разборкой – выбросить ведь можно всегда.
Надо ли говорить, что разбирать эти завалы приходится близким, и львиную долю вещей ожидает очевидная участь: отправиться вслед за хозяином. (Замечу в скобках: не знаю, как Ботвинник поступал с бумагами, но каждые шесть лет им производилась инспекция платяного шкафа. Если какая-нибудь вещь не находила употребления за этот промежуток времени, она безжалостно выбрасывалась. Почему была взята отметка – шесть лет, не знаю, но у Патриарха были, без сомнения, свои соображения на этот счет).
Среди гигантского скопища самых разнообразных предметов Том Фюрстенберг, гостивший у Дэвика в конце девяностых, обнаружил мешочек с сахаром из кафе «Миранда», захваченный молодым Бронштейном, когда он играл в 1956 году в претендентском турнире в Амстердаме. Оказалась в целости и сохранности визитная карточка самого Фюрстенберга, которую будущий соавтор Бронштейна вручил ему тогда же.
Однажды, когда у Бронштейна за границей пропал багаж, он был удручен не столько потерей имущества, сколько пропажей огромной стопки визиток, собиравшейся десятилетиями, и записной книжки с сотнями телефонных номеров.
Когда я писал о Клубе на Гоголевском и вспомнил о работавшем там тихом незаметном демонстраторе, никто из москвичей, заядлых посетителей Клуба, не мог вспомнить даже фамилию его.
В записной книжке Бронштейна сохранились не только полное имя-отчество и фамилия, но и адрес, по которому проживал давно покойный Изя Землянский.
Конечно, Бронштейну было далеко до Энди Уорхола, у которого на видном месте в гостиной стоял специальный ящик для всякой всячины. По мере наполнения ящик опечатывали, надписывали и на его место ставили новый.
К концу жизни у Уорхола накопилось 612 ящиков, которые он называл «капсулами времени» и в которых можно было обнаружить письма, вырезки из газет и журналов, фотографии, просто мусор различной степени экстравагантности. Иногда, правда, в нем можно было найти и собственные работы Уорхола.
Но если эксцентричный американский дизайнер рассматривал «капсулы времени» как объекты искусства, страсть Бронштейна была явлением другого порядка. В его ящиках находились предметы, так или иначе связанные с его собственной биографией. Бронштейн начал сбор архива в середине 40-х годов прошлого века, потом накопление этих овеществленных воспоминаний делалось автоматически.
Помимо различного рода грамот, медалей, кубков, удостоверений, жетонов и прочих наград здесь можно было найти билеты в театр, программы концертов и спектаклей, календарики, письма, сувениры и сувенирчики, привезенные из различных стран мира, часы, показывающие время, остановившееся десятилетия назад, авторучки, содержание стержней которых давно высохло, старые карманные шахматы, салфетки, картонные подставки для пива, фотографии, на которых были изображены люди, зачастую неведомые ему самому, значки, вымпелы, диапозитивы, путеводители, какие-то квитанции и массу других самых разнообразных предметов. Погружаясь в воспоминания о событиях и людях того времени, он частенько перебирал, пересортировывал эти предметы, но никогда ничего не выкидывал.
Когда я в первый раз увидел эти залежи, вспомнилось: у кого порядок на столе, у того порядок и в голове, но потом я увидел, что в этом хаосе, так же как и в его речах, был какой-то только ему одному ведомый порядок.
Немало предметов из коллекции Бронштейна было приобретено в заграничных поездках, где он являлся благодарной темой шуток и подтруниваний коллег. Они сформулировали четыре правила, которыми руководствовался Бронштейн при покупках за границей.
Главное условие: вещь должна быть дорогой. Второе: покупка должна быть нетранспортабельной. Третье: такой вещи ни у кого в Москве не должно было быть. Четвертое: приобретение не может носить утилитарный характер и не может быть пригодным к использованию в условиях Советского Союза.
В 1954 году в Америке Бронштейн приобрел полный комплект клюшек для гольфа. В том же году в Лондоне, в спортивном магазине, где Пауль Керес покупал теннисную экипировку, не умеющий и так никогда не научившийся играть в теннис Бронштейн, не желая отставать от эстонского гроссмейстера, купил ракетку «Шлезинджер» и дюжину фирменных мячиков.
Из Польши привез пару боксерских перчаток. В 1956 году приобрел в Амстердаме кофейный сервиз, совсем не думая о последствиях, связанных с перевозкой, и всю дорогу держал сервиз в самолете на коленях.
В Рейкьявике купил «Графа Монте-Кристо» на исландском языке и четыре одинаковых номера экземпляра журнала со статьей о Шекспире.
Согласно «Энциклопедии снобизма», настоящий сноб избегает того, что делают все остальные, причем это касается не только поведения, но и пристрастий, покупок и т. д. Общая манера поведения Бронштейна очень вписывается в эту характеристику, хотя сам Дэвик яростно восстал бы против определения «сноб».
Юрий Авербах вспоминает, как однажды в Буэнос-Айресе Бронштейн отправился делать покупки с кем-то из посольства: «Возвращается, тащит картину. У коллег вытянулись лица —??? Давид: “Не мог же я при посольском покупать какое-то барахло…” Тогда же из Аргентины привез огромный комплект пластинок какой-то оперы. После турнира в Вейк-ан-Зее приобрел по просьбе Кереса особенные шины для машины. Вес – семьдесят килограмм, перевес огромный. Пришлось отправлять покупку морским путем. Жена Марина, увидев эти шины, плакала: “Хоть бы губной помады привез…”»
В Цюрихе в 1953 году купил чемодан медикаментов. Марк Тайманов вспоминал совместный с коллегами поход в аптеку, где Бронштейн осведомился о наличии лекарств от ангины, и ему выложили целый набор пилюль.
«Спасибо, а нет ли у вас еще чего-нибудь?»
Ему принесли другие таблетки.
«А, может быть, у вас имеются иные средства?»
Полка вскоре опустела, а Дэвик, выложив за всё немалую сумму, к ужасу поразившихся такой нелепой трате драгоценной валюты коллег, триумфально покинул аптеку.
Вырезки из газет и журналов со статьями о себе он хранил особо, и рябило в глазах от фамилии Бронштейн на самых разных языках. Он постоянно пересматривал все подборки, не в силах оставить в покое эту бумажную накипь славы.
Ни одна заметка в журнальчике шахматного клуба, даже отпечатанная на гектографе, ни одно замечание, комплимент, похвальное слово, вскользь брошенное после сеанса одновременной игры, выражение благодарности, записка, посвящение на книге, не должны были пропасть. Не была забыта ни одна речь, ни одно поздравление.
Брошенное невзначай организатором турниров в Линаресе портье гостиницы: «Этот человек входил в четверку лучших шахматистов мира», – сохранено для потомства. В собственных книгах Бронштейна сообщаются тосты, комплименты, строки из рецензий, афишные подробности.
Если представляется возможность, всё, сказанное о нем самом, записывается на магнитофон, чтобы потом в тиши московской квартиры еще и еще раз прослушать слова об «одном из лучших шахматистов мира, ставшем легендой уже при жизни, и что если бы Бог играл в шахматы, то играл бы как Бронштейн».
В книгах и интервью неоднократно цитируется фраза Макса Эйве, расчитанная на человека, далекого от игры: «то, что делает Бронштейн, – это уже “сверхшахматы”; он может рассчитать на 20 ходов вперед, в то время как простым смертным это не удается больше чем на пять». Неоднократно цитируется Бент Ларсен: «Порой мне кажется, что шахматы прежде всего искусство; тогда я ставлю выше всех Бронштейна».