Геннадий Сосонко – Давид Седьмой (страница 28)

«Времена Советского Союза и секретов прошли, но когда заходит речь о матче с Ботвинником, Бронштейн по-прежнему говорил полунамеками, недоговаривал, отделывался фразами – “вы ж понимаете, что я попросту не мог выиграть этот матч, мне не дали выиграть матч и т. д.” – писал Ханс Рей. – Пришла пора назвать вещи своими именами и сказать правду о том, что же было тогда в действительности».

Полгода спустя Бронштейн говорил голландскому гроссмейстеру, что тогда в Москве его никто никуда не вызывал и матч на мировое первенство никто не заставлял проигрывать. Но уже через пару месяцев в очередном интервью снова говорил «вы же понимаете, я был вынужден, я просто не мог выиграть этот матч», повторяя старые намеки и напуская прежнюю таинственность.

Организатор турниров в Линаресе Луис Рентеро запомнил рассказ Бронштейна, как он утешал заливающегося слезами Фишера после партии, проигранной американцем Спасскому в Мар-дель-Плата в 1960 году. «Послушай, меня заставили проиграть целый матч Ботвиннику, так я и то не плакал, не плачь из-за одной партии», – сказал Бронштейн юному Бобби. В более позднем интервью Бронштейн говорил, правда, что точно не помнит об этом разговоре: «Слишком много времени с тех пор прошло…» Но тот же рассказ слышал от него и я, да и другие.

«Он просто-напросто искал отговорки, придумывая то одну, то другую, – полагает Виктор Корчной. – Однажды жаловался, что ему просто негде было жить, в то время как Ботвинник имеет всё. В другой раз, что во время матча только и думал о судьбе отца, что НКВД ему мешало… Потом еще что-то, каждый раз по иному объясняя факт своего невыигрыша матча. Ботвинник был много свободнее Бронштейна, нередко рассказывая о событиях, в которых сам совсем не выглядел в хорошем свете, скорее наоборот. Вспомним, например, его откровенный рассказ о походе в высшие инстанции, когда речь шла о том, кого послать на АВРО-турнир в Амстердам – его или Левенфиша, и многое, многое другое. В то время как Бронштейн, даже когда можно было сказать уже абсолютно всё, напускал туман и говорил иносказательно или намеками».

«Конечно, Давид непроизвольно уступил этому давлению; впрочем, никто, даже он сам не знает, что подсознательно происходило в его мозгу», считает Том Фюрстенберг.

Я тоже не надеялся проникнуть во все эти умолчания и отточия, но однажды, когда он в очередной раз начал говорить, что не хотел выигрывать у Ботвинника, но не хотел и проигрывать, попробовал сыграть ему в масть: «Вы не хотели оказаться в положении победителя, но и не хотели проигрывать ему, потому что, если бы вы хотели проиграть Ботвиннику, то проиграв и достигнув свой цели, вы таким образом все-таки стали победителем, чего вы очевидно не хотели».

Лучезарная улыбка была мне ответом: «Наконец-то я разговариваю с человеком, который понимает, что я имею в виду!» – воскликнул Бронштейн.

Марк Тайманов вспоминает, как через несколько дней после окончания матча встретился с Бронштейном в московском кафе. «Мы все уже думали, что вы побеждаете Ботвинника. Обидно все-таки Дэвик, что вы не выиграли матч…», – неосторожно заметила жена Тайманова.

Не дав ей договорить, Бронштейн воскликнул: «So what?» и рассказал об англичане, выстроившем шикарную виллу, в ванной комнате которой поместил белую лошадь. В ответ на недоуменный вопрос о присутствии лошади хозяин особняка сообщает, что если его лондонский приятель приедет в гости и задаст такой же вопрос, он ответит: «So what?» Мило. Но шутка, за которой спрятался Бронштейн, только еще раз говорила о кровоточащей ране.

Когда он в очередной раз начал: «Поверьте, меня этот чемпионский титул совершенно не интересовал», – я заметил: «Вы знаете, Давид, как дед Тулуз-Лотрека сообщал по утрам за завтраком своей жене, рожденной герцогине, что именно они потеряли в результате революции 1789 года?»

Бронштейн недоуменно смотрел на меня. «Когда его жена отвечала, что это ей совершенно всё равно, дед художника саркастически улыбался: “Гражданка герцогиня, это вам не всё равно, потому что, если бы вам это было действительно всё равно, вы бы об этом не вспоминали ежедневно…”»

«Я вас уверяю, – взял меня за локоть Давид, – мне это действительно было безразлично, вы думаете, я не видел хода Ca6 в двадцать третьей партии? Такого простого хода? Вы так думаете?..»

Я понял, что любое замечание на эту тему не имеет никакого смысла и никогда больше уже не прерывал его, когда речь заходила о матче с Ботвинником.

Объяснением его недоговоренностей, намеков, умолчаний был страх, поселившийся в подкорке у советских людей, живших в ту страшную эпоху. Но и не только. Главным была глубокая уверенность, что правила и поведение человека тех дней должны быть понятны каждому. Пустые надежды.

Как выразить словами атмосферу 1951 года, в котором он жил уже взрослым, к тому же публичным человеком? Каким усилием воли, какими намеками, можно воссоздать кромешность того времени?

Как донести до новых поколений то жестокое, свернутое и брошенное в архивы истории удивительное время, на фоне которого два жестоковыйных еврея вели в бой деревянные фигурки? Как передать словами всё это?

Одна из ведущих сотрудниц британских секретных служб в годы Второй мировой войны никогда не написала ни строчки о своей работе и никогда не говорила о ней. Когда на исходе прошлого века историки просили ее – уже в очень преклонном возрасте, но с абсолютно ясным сознанием – прокомментировать что-нибудь из того периода, старая леди только улыбалась: «Действительность была такой сложной, что никому не дано этого отразить».

Вздыхал иногда – у Кереса есть Эстония, у Петросяна – Армения. А у меня – что? О своем еврействе Дэвик, разумеется, никогда не забывал, но был при этом вполне ассимилированным человеком и, несмотря на всё различие с Ботвинником, тоже мог бы сказать: «я еврей по крови, русский – по культуре, советский по воспитанию». Он был далек от иудаизма, но и христианство его мало привлекало. Да и то: как он мог уверовать в божественность другого еврея?

В 70-х годах, когда еврейская эмиграция в Советском Союзе набрала полный ход, мог обронить: «Вот возьму и уеду в Израиль», но фраза эта ничего не означала. Так, капризничая, ребенок говорит родителям: «Вот убегу из дома, и вы меня никогда не найдете…»

Спросил как-то у знакомого журналиста: «Почему вы не уезжаете в Израиль? Неужели вам не хочется обрести свободу?» Тот же вопрос мог быть задан и ему самому, но в шкале ценностей Бронштейна свобода и всё из нее вытекающее располагалась далеко позади его собственного «я», его места в шахматах и в обществе, и всерьез возможности эмиграции он не рассматривал.

После посещения Израиля в 1991 году писал: «Оказывается, есть такие чудаки, которые любят и ценят свой народ за его вклад в мировую историю и культуру, но любить еврейское государство предпочитают заочно, не связывая себя какими-то обязательствами».

Это, понятно, о нем самом: Бронштейну было уже под семьдесят, да и у Израиля были проблемы более важные, чем забота о престарелых гениях шахмат.

Выбранный им более безопасный путь оказался на поверку более авантюрным: он остался в Советском Союзе. Хотя многое, имеющее место быть в шахматах сегодняшнего дня, Бронштейн блистательно предугадал, предусмотреть, что произойдет в Советском Союзе через какой-нибудь десяток лет, он не мог: в прошлое эмигрировала сама страна. Деньги разрушили все перегородки, в изменившемся мире каждый спасался в одиночку, и Бронштейну не было уютно в новой России.

Он был человеком духа: когда в обществе начался разгул материального, выяснилось, что это не то, о чем он мечтал. Только филистеры могут преуспевать при любых режимах. Давид Ионович Бронштейн никогда не был филистером.

«Человеческий мозг создан Господом не для того, чтобы оценивать его в числах», – заметил Бронштейн, недовольный оценкой силы шахматиста посредством рейтинга.

Мог сказать: «Хороший ход не надо рассматривать со всех сторон, не надо ставить под сомнение решение Высшего Судии – сложной мозговой системы, подаренной нам Создателем».

Большое количество заглавных букв не должно обманывать: к религии это никакого отношения не имеет. Кен Нит, у которого Бронштейн гостил в Англии, вспоминает, как однажды воскресным днем они с Дэвиком зашли в старинный средневековый собор в Дареме.

Служба уже началась. Тихонечко заняв места, они дослушали проповедь до конца. «Знаешь о чем я подумал, Кен?» – спросил Бронштейн, когда они выходили из церкви. Англичанин ожидал услышать какое-нибудь откровение теологического порядка. – В том варианте, который мы вчера смотрели, следует перевести коня на с5, и у черных полный порядок…»

Но хотя был далек от религии, в его рассуждениях частенько проскальзывало что-то талмудическое. Вторя пасхальным интонациям, в книге «Ученик чародея», сорок раз кряду он вопрошает: «Чему нас научила эта партия?»

Звучит парадоксально, но в высказываниях материалиста и атеиста Ботвинника тоже проскальзывало что-то библейское. Ведь рассказчик Библии скуп на детали: его интересуют лишь деяния и свершения, а не намерения и подробности.

Это полностью соответствовало взглядам Ботвинника, обнародованным им перед смертью: «Условия, в которых действуют люди, меняются. Они со временем растворяются в истории, а подлинные достижения остаются».