Геннадий Сосонко – Давид Седьмой (страница 26)
Действительно важнее? И так было всегда? В киевском Доме пионеров, когда двенадцатилетний мальчик после партии с Константинопольским мечтал о победе над Ласкером? В его первом чемпионате страны 1944 года? На межзональном турнире Сальтшёбадене? Турнире претендентском – в Будапеште? В матче на мировое первенство с Ботвинником?
Нет, не могу согласиться. Против этого вопиют множество партий, сыгранных жестким и бескомпромиссным бойцом Давидом Бронштейном.
«Понятно, что при таком подходе к игре им не до дружеских улыбок. Но это уже не шахматы. Это большой спорт, точнее даже бизнес, где нет места ни благородству, ни сочувствию, ни жалости. Это напоминает мне теннис, где, как утверждают специалисты, трудно достичь вершин, не обладая “инстинктом убийцы”. Но я верю, что это явление в шахматах временное. Вырастет новое поколение, которое вернет королевской игре красоту и благородство».
«Я говорю всё время о дружеских поединках. Не случайно. Сейчас с болью видишь, что молодые игроки полностью извратили идею шахмат. Они считают, что окружены врагами.
В наше время “враги” были только на шахматной доске, а на уровне глаз царило взаимное уважение, понимание, люди улыбались друг другу. А сейчас… на уровне глаз идет настоящая война: нынешние звезды в упор смотрят друг на друга, ведя ожесточенную психологическую дуэль “на поражение”», – говорил Бронштейн, приходя одно время на игру в темных очках.
Идеализация прошлого, увы, свойственна старикам, с удовольствием прибегающим к определению «в наше время». Совсем не обязательно метать в соперника ненавидящие взгляды, но разве улыбаются друг другу участники турниров и матчей в начале XXI века?
Бронштейн порицал Роберта Бирна, полагавшего, что «шахматы – спорт, подобный баскетболу или теннису. Вы бросаете мяч, пока не выиграете очко. Вы двигаете фигуры, пока не найдете слабое место».
Бронштейну нравилось, когда его называли последним романтиком. Он утверждал, что всегда играл, ставя эстетическое удовольствие во главу угла, только волей-неволей подчиняясь основной цели игры – результату. В статье под названием «Учусь играть как все…» утверждал, что в финале первенства страны в 1944 году играл очень хорошо, выиграв несколько красивых партий, но занял пятнадцатое место.
Поэтому годом позже «играл на очки», и такая тактику не замедлила сказаться: он занял третье место. На самом деле, Бронштейн, неустанно работая над шахматами, просто резко усилился за этот год, стал более уравновешенным, набрался опыта, повысил технику.
Поскольку человек всё больше и больше познает природу, для романтизма остается меньше места и романтическая игра в шахматах сегодня обречена на поражение.
Дух соревнования, соперничества пронизывает все виды человеческой деятельности. Состязание, единоборство, желание доказать, что ты лучше, сильнее привлекает миллионы любителей шахмат. Такова человеческая природа, и каждое новое поколение будет идти по этому пути.
Иногда, впрочем, Бронштейн и сам понимал, что его обвинения нелепы: «С сожалением или нет, но приходится констатировать, что спортивный элемент в современных шахматах “забирает” всё остальное, а ошибки гроссмейстеров надо объяснять природой работы мозга, а не наводить туман в духе “зевков столетия”».
Или – в другой раз, забывая всё, о чем говорил раньше, перевертывал свои соображения на 180 градусов и тогда неожиданно звучал очень ясный и убедительный голос: «Шахматистов спортивного направления в жизни не бывает, это всё выдумки, есть просто шахматисты – сильные, средние и слабые, есть знающие любители, но шахматистов спортивного направления нет. Нет и всё, это миф, туман, дым, мираж…»
Бронштейну не нравилось, что до истины стало возможно добраться при помощи машины, что память заняла место импровизации и того, что в старые времена звалось вдохновением.
«Изобретя компьютеры, смели с земли такую замечательную игру, как шахматы. Шахматы в кризисе потому, что они изучены. Исчезло ощущение тайны. Шахматы сегодняшнего дня не имеют ничего общего с теми шахматами, в которые играло мое поколение», – писал Бронштейн. Подобные мысли не новы. Их почти дословно высказывали Смыслов и Фишер, о кризисе шахмат писали Ласкер и Капабланка.
«…Современное развитие шахматной игры не благоприятствует вольному полету фантазии; оно не вознаграждает, а разочаровывает, так что в конце концов работа фантазии становится бесцельной. Разумеется, можно играть лучше противника, но этого еще недостаточно для выигрыша.
Логически исход партии часто бывает ничейным, несмотря на то, что один из противников переиграл другого. Достигнутое в игре преимущество часто слишком ничтожно и тонко и, брошенное на оценочную шкалу игры, просеивается, словно мелкий песок сквозь грубое решето. Причина зла не в какой-либо слабости современных маэстро, – скорее, напротив, в их силе, – и не в правилах старинных шахмат, но в радикальной реформе, внесенной в игру XVI столетием.
Благодаря введению рокировки атаки на короля стали крайне затруднительными; таким образом из шахматной комбинации исчезает важный, пожалуй даже наиболее характерный момент. Я видел, как шахматы всё более теряют прелесть игры и неизвестности, как их загадочность превращалась в определенность, как шахматы механизировались до степени объекта памяти; я сожалел о стремительности этого процесса, казавшегося мне ненужно быстрым. Я не шел по этому пути, хотя и видел, что он в конце концов неизбежен так же, как неизбежна смерть. Шахматы, в отличие от науки или искусства, ограничены. Следовательно, наступит время, когда изобретательному уму мастеров – во всяком случае, с течением времени – удастся снять покров с последних тайн шахматной игры. И в этот момент, когда пример мастеров приобщит всю массу шахматных любителей к полному познанию игры, ее развитие будет закончено». Так еще в начале прошлого века считал Эмануил Ласкер.
Понятно, что в то время компьютеров не было и в помине, поэтому великий философ игры логично предполагал, что загадку шахмат должны разрешить ее мастера.
«Давид против Голиафа» – назвал Бронштейн вышедшую в 1996 году книгу, куда вошли его собственные партии с компьютером. Но компьютеру тогда было далеко до Голиафа. «У человека есть интуиция, генетический опыт, он знает слово “осторожность”, он знает, что куда-то вообще лучше нос не совать – но компьютер?!» – вопрошал Бронштейн.
Он ратовал в борьбе с машиной за гамбитную игру, «пытаясь завлечь программу на минное поле комбинационных ударов», а после 1.e4 c5 к ходу 2.b4! ставил восклицательный знак.
Два десятка лет – вечность по компьютерным меркам и неудивительно, что всё, сказанное им в книге об игре с машиной, безнадежно устарело.
«Мне казалось, что соревнуясь с компьютером в острых, гамбитных схемах, человек в бурном океане может найти путь по звездам к берегу. А не только в том случае, когда на берегу светит маяк», – объяснял Бронштейн.
Писал, что самое трудное в игре с компьютером – это психологическое давление: ничья с ним выглядит как проигрыш. Наверное, это так и выглядело тогда.
Почти сорок лет назад, играя с сильнейшей в мире шахматной программой, я легко победил в первой партии, другая закончилась вничью. На следующий день Доннер саркастически осведомлялся о моем позоре: невероятно! как можно не выиграть у такого безмозглого существа?
Бронштейну было грустно сознавать, что праздник романтических шахмат отшумел и нужно довольствоваться трезвыми, рациональными шахматами, в которых тон задают не мечтатели и романтики, а спортсмены и прагматики. «Шахматисты сами вырыли себе могилу, чтобы алгеброй проверить гармонию божественной игры», – утверждал Бронштейн.
Красивые слова, но шахматисты здесь ни при чем, и чьей-то злой воли здесь нет. Сегодня все аспекты человеческой жизни проверяются алгеброй, и могилу шахматам Бронштейна вырыли не шахматисты, а время, никогда не стоящее на месте.
«В позиции всегда присутствуют комбинации, то что они не найдены, свидетельствует только об отсутствии воображения» – писал Бронштейн.
Увы, это далеко не всегда соответствует действительности, и поиск комбинации, которой в позиции просто нет, может привести к пустой трате времени.
В творчестве Бронштейна среди навсегда вошедшего в историю игры мрамора тоже можно найти немалое количество дешевого гипса и трухи. Невозможно каждую партию играть с вдохновением и подъемом, и дело здесь не только в мешающем творить сопернике, на которого жаловался еще Алехин. И, разумеется, не в жалких трехрублевых талонах на питание, из-за которых Бронштейн не хотел, по его собственным словам, атаковать позицию Смыслова. И даже не в самом шахматисте, у которого не всегда бывает настроение, случается недомогание, плохой сон, или просто выпадает не его день.
Дело в природе самой игры, где с помощью машины стало возможно найти цепочку верных, зачастую единственных ходов, как правило, ведущих к равновесию.
И конечно, как и во всех рассуждениях Бронштейна не обошлось без его главного обидчика. Он критиковал «компьютерный» метод мышления Ботвинника, полагая что тот «болезненно реагировал на чужую гениальность и писал с нарочитым пренебрежением о шахматном искусстве».
Процитируем Ботвинника: «Иногда (а, может быть, частенько!) мышление шахматиста окружают мистическим ореолом: работу мозга шахматиста представляют как какое-то чудо, волшебное и совершенно необъяснимое явление.