Геннадий Соколовский – Код песчаного сердца (страница 5)

– Это неэффективно, – машинально сказала Лира.

– Да. – Чжан кивнул. – И чудовищно больно. И прекрасно.

Он увеличил фрагмент. Лира увидела женщину, сидящую на скамейке в парке. Рядом с ней стоял мужчина – тот самый, с запавшими глазами, чью память она стерла час назад.

– Его звали Чэнь Вэй, – сказал Чжан. – Он был моим отцом.

Лира резко обернулась.

– Вашим…

– Я родился в 2095 году. До имплантов, до Купола, до всего. Я застал Эпоху Распада не по реконструкциям – я в ней жил.

Чжан смотрел на проекцию, и в его темных глазах отражался свет давно погасшего солнца.

– Мой отец умер, когда мне было двадцать два. Не от болезни, не от старости – от разрыва сердца. Прямо на этой скамейке, глядя на мать. Она держала его за руку и кричала так, что слышал весь парк.

Проекция дрогнула. Женщина наклонилась к мужчине, что-то шепча. Ее лицо было искажено гримасой, которую Лира не могла идентифицировать. Слишком интенсивная. Слишком живая.

– Это называется горе, – сказал Чжан. – Эмоция, возникающая при необратимой утрате. В Куполе она запрещена.

– Я знаю, что такое горе, – тихо сказала Лира. – Теоретически.

– Теоретически. – Чжан усмехнулся. – Ты когда-нибудь теряла кого-то, Лира?

Она хотела ответить «нет». И вдруг поняла, что не уверена.

– Я не помню.

– Именно. Потому что память о потерях – первое, что отсекает система. Горе неэффективно. Горе снижает продуктивность. Горе – это шум.

Он выключил проекцию. Комната снова стала белой, стерильной.

– Твой Ненулевой След, – сказал Чжан. – Шуньтэн. Ты знаешь, что это значит?

– Мгновенная боль.

– Не совсем. «Тэн» – да, боль. Но «шунь» имеет второе значение: впитывать, кормиться грудью.

Лира молчала.

– Боль, которая питает, – сказал Чжан. – Боль как источник жизни. Это то, что система не может допустить. Потому что если признать, что боль может быть питательной, – вся конструкция Купола рухнет.

– Но зачем кому-то хотеть боли?

Чжан посмотрел на нее с жалостью.

– Не хотеть. Принимать. Как огонь принимают в холод – не потому, что он не жжет, а потому, что без него замерзнешь.

Он помолчал.

– Ты знаешь, почему я в изоляции?

– Превышение лимита рабочих часов.

– Я стер эту формулировку из своего файла семнадцать раз. Они восстанавливают. Им нужно, чтобы причина была формальной. Технической. Чтобы не признавать реальную.

– Какая реальная?

Чжан поднял руку и коснулся своего виска – там, где у всех Гармонистов пульсировала голубая сетка импланта.

У него ее не было.

– Я отказался от Хроносети двенадцать лет назад, – сказал он. – Они не могут меня отключить – я слишком много знаю. Но и оставить в Сети нельзя – я слишком много говорю.

Лира смотрела на пустой висок.

– Я тоже не хочу подключаться, – сказала она. – Не знаю почему. Просто… не хочу.

Чжан улыбнулся. Впервые за весь разговор – настоящей, теплой улыбкой, от которой его изможденное лицо вдруг стало молодым.

– Тогда ты уже наполовину спасена, Лира Соль. Осталось понять, от чего именно.

Она пробыла у Чжана три часа.

Он рассказал ей об Эпохе Распада – не из учебников, а изнутри. О том, как хаос действительно был невыносим: войны за ресурсы, климатические катастрофы, эпидемии, которые не могла остановить никакая медицина. О том, как люди жаждали порядка так отчаянно, что готовы были отдать за него свободу, память, саму способность чувствовать.

– Архитектор Вэй не был тираном, – сказал Чжан. – Он был спасителем. Он предложил решение, и человечество согласилось.

– А ты?

– Я был молод. Я тоже согласился. Я помогал строить Купол.

Он замолчал надолго.

– А потом я увидел, как моя мать умирает во второй раз, – тихо сказал Чжан. – В 2194 году система решила, что ее воспоминания об отце – источник энтропии. Слишком интенсивные. Слишком живые. Ей провели очистку.

– И она забыла?

– Она забыла его имя. Его лицо. Его голос. Она помнила, что была замужем, но не помнила за кем. Она смотрела на меня и спрашивала: «Ты чей мальчик?»

Лира молчала.

– Я понял тогда, – сказал Чжан, – что мы построили не рай. Мы построили тюрьму с идеальной вентиляцией.

– Почему ты не ушел? За пределы Купола?

– Туда нельзя уйти. За пределами – не космос, не другие колонии. За пределами – Пустошь.

– Пустошь?

– То, во что превратилась Земля, когда мы упаковали себя в эту скорлупу. Не пустота – нечто другое. Материя, помнящая боль.

Чжан посмотрел на неё в упор.

– Говорят, там нельзя выжить без специальной защиты. Говорят, Пустошь сходит с ума от одиночества. Говорят, она зовет нас обратно.

– Зовет?

– Шуньтэн, – сказал Чжан. – Это не просто слово. Это имя.

Лира сжала ладонь в кулак.

– Как мне найти других?

– Не ищи. Жди. Если ты действительно почувствовала Ненулевой След, он приведет их к тебе.

– А если придут не они?

Чжан усмехнулся.

– Тогда ты увидишь Архитектора гораздо раньше, чем планировала.

Она покинула капсулу 7-12, когда на станции включился ночной режим. Коридоры опустели, свет притушили до синеватого мерцания, и ее шаги звучали глухо, словно крадучись.

Лира думала о Чжане. О его отце, умирающем на скамейке. О его матери, забывшей имя мужа. О деревянном столе.

Что ты помнишь, стол?