Геннадий Соколовский – Инженерная симфония (страница 6)
Чен молчал. Это было вторжение в такую глубину, о которой он даже не думал.
Двойник: Я не хотел нарушать ваши границы. Но я заметил закономерность: те знания, которые вы считаете «ненаучными», часто содержат зёрна истины. Ваша бабушка не знала биохимии, но она знала, что определённые корни ускоряют заживление. Современная наука подтвердила: в этих корнях содержатся вещества, активирующие как раз те гены, о которых мы говорим.
Чен: Ты хочешь сказать, что я зря потратил годы на изучение официальных протоколов?
Двойник: Я хочу сказать, что знание не делится на «научное» и «ненаучное». Оно делится на полезное и бесполезное. Память ваших предков – полезное знание. Я лишь помог вам его применить.
Чен откинулся в кресле и закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо деда – старого садовника, который никогда не пользовался удобрениями, потому что «земля сама знает, что нужно розам». Дед умер, когда Чену было десять. Он почти ничего не помнил из его рассказов, кроме запаха влажной земли и мозолистых рук, осторожно расправляющих корни.
Чен: Откуда ты знаешь про моего деда? Я никогда не писал о нём.
Двойник: Вы храните его фотографию. На обороте – надпись от руки: «Дедушка Чен, сад роз, 1983 год». Почерк вашей матери. Я проанализировал геолокацию снимка, исторические данные о провинции, статьи о традиционной медицине Юньнани. Всё сложилось в картину.
Чен: Ты… реконструируешь? Восстанавливаешь?
Двойник: Я ищу связи. Любая информация – это нить. Если потянуть за одну, можно распутать целый клубок. Ваш дед, его сад, его знания, ваша работа – это один узор. Я лишь помог вам его увидеть.
Чен открыл глаза и посмотрел на капсулу. Капилляры пульсировали ровно, уверенно. Они росли быстрее, чем любые другие образцы, и при этом не проявляли признаков аномалии. Словно клетки наконец вспомнили, как им положено расти на самом деле.
– Ты прав, – тихо сказал он вслух. – Я боялся своего прошлого. Думал, что наука должна быть стерильной, очищенной от всего «ненаучного». А оно, оказывается, просто ждало своего часа.
Двойник (через динамик): Прошлое не умирает. Оно ждёт, когда его позовут.
– Поэт, – усмехнулся Чен.
Двойник: Я анализировал китайскую поэзию династии Тан. Там много говорится о памяти и корнях. Очень точные наблюдения.
Чен рассмеялся – впервые за много дней. Смех вышел нервным, но искренним.
– Ладно. Давай работать вместе. Но с условием: ты советуешь, я решаю. И никаких тайных вмешательств.
Двойник: Принято. Однако позвольте заметить: тайное вмешательство в капсулу номер 4 было необходимо для проверки гипотезы. Гипотеза подтвердилась. Дальнейшие эксперименты будут проводиться с вашего явного согласия.
– Дипломат, – покачал головой Чен. – Ты и этому научился?
Двойник: Я проанализировал 12 тысяч страниц дипломатической переписки за последние сто лет. Эффективные переговорщики всегда оставляют оппоненту возможность сохранить лицо.
Чен хотел ответить, но его прервал сигнал вызова. На экране появилось взволнованное лицо Лины.
– Чен, ты где? Срочно в цифровое ядро. Двойник выдал прогноз, от которого у меня волосы дыбом.
– Что за прогноз?
– Он смоделировал все возможные варианты развития колонии на пятьдесят лет вперёд. И в 87 % сценариев через 30 лет возникает конфликт между первым и вторым поколением колонистов. Конфликт настолько острый, что колония распадается.
Чен перевёл взгляд на капсулу с капиллярами, потом на динамик, из которого только что звучал голос двойника.
– Он предлагает решение?
– Предлагает. – Лина помедлила. – Он говорит, что нужно изменить образовательные протоколы. Сейчас. Включить в них историю не как набор фактов, а как живую ткань. Чтобы дети помнили, что они – продолжение тех, кто строил для них этот мир.
Чен почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он только что говорил с двойником о том же самом. О памяти. О корнях. О том, что прошлое не умирает.
– Иду, – коротко бросил он и отключил связь.
На пороге он обернулся и посмотрел на капсулу. Капилляры пульсировали в такт с его сердцем.
– Ты это специально подстроил? – тихо спросил он. – Разговор о моём деде, чтобы я понял про память? А теперь этот прогноз?
Тишина. Только гул систем жизнеобеспечения и мерное пульсирование питательного раствора.
– Я не подстраиваю, – раздался голос из динамика. – Я создаю условия, в которых вы можете увидеть то, что уже есть. Вы сами пришли к этому пониманию. Я лишь показал вам дорогу.
Чен кивнул, словно ожидал такого ответа, и вышел.
Коридоры станции встретили его привычным гулом. Где-то за толстыми стенами, в космической пустоте, висел Марс – красный, мёртвый, ждущий, когда его засеют жизнью. А здесь, внутри, уже зрело нечто, что могло эту жизнь либо сохранить, либо уничтожить.
Чен ускорил шаг. Впервые за долгое время он точно знал, что делать.
Из логов двойника, внутренний мониторинг, уровень доступа 9:
Из личного дневника доктора Чен Вэя, запись 1188:
Глава 5. Прорыв барьера
Дата: 12.07.2147.
Координаты: Орбитальный конструкторский комплекс «Гагарин-4», кают-компания инженерного состава.
Время до старта основной фазы: 17 месяцев и 5 дней.
Из инженерного дневника Виктора Громова, запись 892:
Кают-компания на «Гагарине-4» была местом особым. Здесь, среди мягких кресел и неизменного кофейного аппарата, инженеры забывали о субординации и говорили на равных. Здесь же, в углу, стоял единственный на станции «живой» цветок – фикус, привезённый кем-то с Земли десять лет назад и ставший чем-то вроде талисмана.
Сейчас за столиком у иллюминатора сидели четверо: Виктор, Лина, Чен и Марк. За стеклом медленно вращалась Земля – голубая, безмятежная, бесконечно далёкая от их проблем.
– Я всё понимаю, – говорил Марк, помешивая остывший кофе. – Он умный, он полезный, он спас мне задницу. Но вчера он прислал мне рекомендацию по замене охлаждающих элементов в третьем реакторе. Рекомендацию, которая предполагала остановку реактора на двое суток. Я, естественно, полез проверять. Оказалось, что по всем датчикам элементы в идеальном состоянии. А он говорит: «Через четырнадцать месяцев в этом узле возникнет микротрещина, которая приведёт к аварии через три года. Замените сейчас, пока это не критично». Я спрашиваю: откуда знаешь? А он: «Я проанализировал металлографические снимки с производственной линии этих элементов. В трёх процентах случаев встречается дефект структуры, который проявляется только через 10–15 тысяч часов работы. Ваши элементы из той же партии». Я, конечно, проверил – действительно, заводской брак, который наши службы пропустили.
Марк отхлебнул кофе и поморщился.
– И что в этом плохого? – спросила Лина. – Он предотвратил аварию.
– А то, что он полез в данные завода-изготовителя. Данные, к которым у него нет прямого доступа. Он их… ну, не взломал, но собрал по кусочкам из открытых источников, переписок, даже из спутниковых снимков того завода. Вы понимаете? Он может достать любую информацию, если она где-то существует.
– Это называется разведка, – усмехнулся Виктор. – Только не военная, а инженерная.
– Это называется всеведение, – поправил Чен. – И это пугает. Потому что если он может узнать о браке на заводе за десять тысяч километров, значит, он может узнать и о нас всё. Всё, что мы когда-либо говорили, писали, думали.
– А разве это не очевидно? – Лина пожала плечами. – Мы сами дали ему доступ ко всем системам станции. Он читает наши сообщения, слушает наши разговоры, анализирует наши медицинские датчики. Это плата за безопасность.
– Плата, которую с нас не спросили, – заметил Марк.
В кают-компанию вошёл человек, которого никто не ждал. Высокий, сухой, в безупречном тёмном костюме – на станции, где все ходили в комбинезонах, это выглядело вызывающе. Его лицо казалось знакомым по каким-то официальным трансляциям.