Геннадий Прашкевич – Я видел снежного человека (страница 41)

«Хэ! Пусть отпустит и ворона».

«Зачем? Всё равно летать не может».

«Хэ! Тогда пусть она накажет росомаху».

«Крух, — иносказательно ответил ворон. — Росомаха тут тоже ни при чём. Она создана так, ест живое».

Ойче негромко вздохнул:

«Жить на такой реке — неправильно».

«Всё у тебя неправильно», — совсем рассердился ворон.

А Старуха — оплывшая, грубая, как гора, так молча и стояла на носу ветки.

Ворон недовольно подсказал тихому одулу: «Крух! Ты не говори с ней».

Ничего не скрыл: «С ней говорить не надо».

И будто подтверждая слова ворона тревожно и бесшумно поплыл над водой странный свет, тоже пыльный, неровный, как бы мигающий, тёмный, а от этого вода стала ещё темнее, и Старуха увеличилась, стала совсем громадной. Как осенняя гора, такой казалась. Только полупрозрачная.

Хэ! Как такое понять?

Было ли время, подумал, когда вялые тяжёлые руки Старухи, как у людей, выглядели тонкими и живыми, такими, что даже отдельная росомаха могла укусить, или их облепляла мошка? Было ли такое время, когда Старуха (ещё молодая) выглядела живой, выпячивала губы, серебрилась глазами?

«Хэ! — повторил. — Вернуться хочу».

Ворон промолчал, но Ойче и сам увидел.

Под Северным сиянием, под мигающими цветными сполохами, под раскачивающимися занавесами небесного света как долгие живые ручьи тянулись нескончаемые цепочки людей. Сквозь неясный влажный туман шли и шли на край света люди. Слышали, наверное, что там пусто, что там всегда холодно и ничего нет, там даже рыба не живёт в пыльной воде, а всё равно шли. С родителями, с жёнами, с детьми, с олешками и собаками.

Мигающий свет освещал обрывы.

Один за другим. Шли. Затылок в затылок.

Охотники, старики, жены, матери, дети. Куда шли?

Старуха не оборачивалась, смотрела вперёд, но Ойче вдруг понял.

Может, правда, имела когда-то нежные руки? Это кто теперь знает? Может, имела урасу или чум? Может, желала вкусного? Но текущее, как река, время истончило её. Вся обтаяла и раздулась.

А люди идут и идут.

Яндинцы идут — гусиные люди, хмурые ононди, высокие охотники из племени олюбенцев, тёмные шоромбойские мужики. Затылок в затылок. С реки Алазея — алаи, с реки Ковы-мы — низенькие омоки, и лавренцы с ними. Прихрамывая, торопятся испуганные чуванцы — морские люди. За ними ходынцы, за ходынцами — анаулы, и горные люди с берегов нандыря. Затылок в затылок торопятся умелые охотники с Коркодона, рыбаки с Извилистой. Досадливо отмахиваются, как от комаров, от хихикающих паджулов. С первого взгляда ведь не отличишь омосьо погиль от эрчэ погиль — все эти пад-жулы одинаково хихикают и повизгивают, с воздухом обращаются небрежно. Но омосьо погиль, если у тебя беда, могут помочь тебе, а эрчэ погиль специально подтолкнут в спину, выведут в места страшные.

Горбиканы шли.

Человек пять, но шли.

За ними хоромои. Они тоже свои.

И горбиканы, и хоромои — не злой народ, только бывают горбатыми.

А вот не живи у Большой воды! Пусть только раз в году, но к берегу непременно является из тёмных морских глубин огромное, скользкое, поблескивающее мокрой чешуйчатой шкурой чудовище, чтобы вкусно и сытно покушать. И горбика-ны, и хоромои точно знают время появления такого чудовища. Никогда не спорят, не сердятся. Зачем? Убирают с берега плавник, водоросли, рачищают площадку, раскладывают на плоских камнях еду.

«Который из глубин, приходи, кушай».

Однажды случился пустой гололёдный год.

Часть олешков погибла, не добыв из-под льда замёрзшего ягеля, часть совсем ушла из сендухи. А чудовище явилось. Из своих мрачных глубин явилось. Ему из моря не всё видно, не знало про гололёд. Люди думали: может, не явится, переспит голодный год в мягком иле на морском дне, а оно явилось. Такое голодное, что страсть! Сказать — язык обмирает. Не найдя подарков, не найдя никакой еды, сильно рассердилось. Отплыв от берега, стало хлестать хвостом по воде. Тяжёлые волны накатывались на берег такие огромные, так страшно светились, что, кажется, само небо горело.

«Вернуться хочу».

«Этого не проси», — сказал ворон.

Сам он нисколько не дивился тому, что никто с реки не возвращается.

Вон как много идёт совсем разных людей к Старухе, совсем разные идут, отовсюду, никто никого не гонит, а обратно не возвращаются.

Кто-то плачет, а всё равно идёт.

«Крух, — недовольно подтвердил ворон из мешка. — Назад никто не возвращается. Родился, твой первый шаг — в сторону Кукушкиной. В какое бы место ни хотел пойти человек, всё равно — на Кукушкину. И не спрашивай, Ойче, зачем так. Ты простой одул, тебе никто не ответит. Ты ведь тоже не можешь сказать: зачем звёзды? зачем вода? зачем вкусная рыба? зачем девушка Туйкытуй ждёт тебя? Зачем камни на берегу так похожи на замёрзшую морскую пену?..»

Из сумеречности впереди проявился низкий и долгий мыс.

Вон какой низкий и долгий… Видны на камнях полосы цвета охры…

И ничего больше. Совсем ничего. Куда ни глянь, снег, сквозняки, голые промоины, блеск тревожный.

«К Туйкытуй хочу».

«Крух! Совсем простой одул».

Ойче не ответил ворону. «К Туйкытуй хочу».

Так подумал. Если бы все эти люди на берегу умели любить, то не бежали бы в сторону Кукушкиной. Есть ведь и другие реки. Светлые, с жирной рыбой. Если бы все эти люди умели смотреть в глаза друг другу, были бы у них другие дела. Вот, подумал, прыгну сейчас на чёрный песок, смешаюсь с идущими, и потеряет меня Старуха. Меня в урасе Сказочная рыба ждёт. Мы с ней под уклон урасы ляжем. У Туйкытуй плечи круглые, она передник снимает, когда мы идём спать. Если выскочу на берег, никто не догонит. Даже паджулы.

Как добрый знак, блеснула вдали звезда.

А если не допрыгну до отмели? Если упаду в Кукушкину? «Крух! Упадёшь», — подтвердил ворон.

Шли и шли люди.

Где-то, наверное, есть брод, там перейдут реку.

Там, где брод, там, наверное, чёрные камни припушены сверху колючим инеем.

Там, наверное, звезды можно достать рукой, так близко просвечивают сквозь занавес юкагирского сияния. Там всё мертвенно, неподвижно, дед босоногий сендушный спит, белка прячется.

А люди идут.

Не хотят, а идут.

И шаманская птица молчит.

И сова спрятала голову под тёплое крыло.

Туйкытуй, вспомнил. Сказочная рыба. Серебряные глаза.

Никакого течения на реке не видно, а ветку относит в сторону.

Старуха не оборачивается. Ей-то зачем? Вон люди на берегу. Вон они, идут и идут люди. Одеты по-разному. Одни в том, что было на них, когда встали и пошли, а другие и без этого, ничего надеть не успели. Пакостливые паджулы тёмными облачками толкутся во влажном морозном воздухе, вскрикивают, хихикают. Они всегда вскрикивают и хихикают. Как бы любуются чудесным сиянием звёзд, а всё равно кидают чёрные камни в спящего Красного червя, шумно портят воздух.

Крикнул идущим: «Вы пришли?»

Никто не ответил.

«Что видели?»

Опять никто не ответил.

Да и зачем им отвечать одинокому одулу?

Отвечай, не отвечай, всё равно с Кукушкиной никто не возвращается.

Сильный, много умевший олюбенец Мачэкан не раз говорил (многие это слышали), что он вернётся домой с этой Кукушкиной реки. Однажды ушёл, и больше его никто не видел. Другой такой же сильный по имени Лопчо, ламут, тоже не раз хвалился: вот он точно вернётся с Кукушкиной реки, и всё всем расскажет. Кто с той поры видел их?

Идут по берегу рослые яндинцы.