Геннадий Прашкевич – Я видел снежного человека (страница 40)
Давно ждёт дня, наверное, когда на Кукушкину реку явится самый последний человек, самый упрямый. Не ходынец и не ламут, и не шоромбойский мужик, и даже не олюбенец, не керек, никто не знает, кто последним будет. Но однажды такой явится, и Старуха спросит: «Ты пришел?»
И человек ответит: «Я пришёл».
«Хэ! Так долго шёл».
Но Старуха не рассердится.
Не её дело — указывать, когда кому приходить. Её дело — каждого встретить. Так же, как дело ветхого пса Погиля — проставить стёршимися зубами клеймо на какой-нибудь конечности пришедшего.
Но это не со мной будет, подумал Ойче.
Я просто так иду на край света. Я ещё не к Старухе. Хочу увидеть, что там — за самой последней рекой? Какие там, за Кукушкиной, горы? Какие распадки, как лежит бескрайняя (если так) сендуха, какая еда пасётся? Неодобрительно покачал головой: если это уже Кукушкина, то почему вода в реке такая тёмная? В такой наверно и рыбы нет. Кто в такой воде жировать будет — в тёмной, пыльной? Если это правда край света, то зачем белёсое небо, хихикающие духи?
Сжалось сердце.
Вспомнил Большое сердце.
Сказал себе: «Вернусь к Сказочной рыбе. Меня ждёт».
Ворон в мешке совсем неопределённо хмыкнул: «Крух».
А Старуха так и смотрела вперёд, не приближая ветку к берегу.
Ни разу на Ойче не взглянула, не спросила, куда это теперь он с нею?
Да и зачем спрашивать? И жаловаться незачем, это понимал.
На Кукушкиной реке кому жаловаться?
Совсем ветхому псу? Старухе?
На кого можно жаловаться на пустой пыльной реке?
Отметил про себя ещё раз, что пёс при Старухе совсем ветхий, и сама Старуха ветхая. И течения почти нет в реке, такая медленная. От разных людей не раз слышал, что на краю света пусто, там совсем ничего нет, а вдали… как в тумане… что-то там виднеется… Будто деревянная ураса… Такие бывают?.. Будто люди в длинных кафтанах… Может, это ана-пугалба, у рта мохнатые? Может, это те, которые издалека приходят, против которых ничего острого не наставляй? Ойче от многих слышал, что у рта мохнатые тоже хотят увидеть край света. Потому и идут в сендуху на берега Кукушкиной. Даже Старуху пытаются оттеснить. Встретив, не бегут от неё, а пытаются оттеснить. Пусть у них это пока не получается, но пытаются. Знают, что только живым можно оттеснить Старуху.
«Сами найдём дорогу!»
Смотрят на реку, не боятся.
А как такое можно? Старуха, она как гора.
Всё равно ругаются. До Кукушкиной реки даже простые рыбы добираются, а мы — ана-пугалба! Уходи, Старуха! Мы не твои. Мы каналы пророем, спустим из болот гнилую воду, растопим вечный лёд, насажаем большие кудрявые деревья, запустим в сендуху весёлого соболя.
«У нас всегда такая погода».
Но Старуха на Ойче больше не оборачивалась.
Медленно водила шестом, вела тяжёлую тальниковую ветку вдоль плоского берега, усыпанного черными камнями. Берег тянулся теперь так близко, что можно допрыгнуть.
«Не допрыгнешь», — сказал из мешка ворон.
«Хэ! Почему?»
«Духи обидятся».
«Пусть обижаются».
«Всё равно не допрыгнешь».
Тяжёлая ветка медленно скользила вдоль заснеженного берега — низкого, всё равно некоторыми местами обрывистого. Потом берег возвысился, пошёл круглыми каменными буграми, чёрными промоинами, ворон беспокойно заворочался в мешке, наверно болело укушенное крыло.
«У нас всегда такая погода»
А берег всё выше. Там, наверху, озёра.
Говорят, некоторые шаманы, сговорившись, хотели соединить лежащие наверху озёра, спустить воду в Кукушкину. Чистая холодная вода унесёт всю пыль с реки, смоет мутный ил, рыба появится, живые люди придут.
А Старуха уйдёт. Она не любит жить рядом с живыми.
«Хэ! Это край света?»
Даже ворон в мешке промолчал.
«Хочу вернуться, — бормотал про себя Ойче. — Я Сказочной рыбе обещал: как увижу край света, так сразу вернусь. Или это ещё не край света? Вернусь, расскажу, что видел, что слышал. Меня Сказочная рыба обнимет…»
Старуха, не оборачиваясь, шевельнула огромным прозрачным плечом, а её ветхий пёс встряхнулся. Может, услышали тихого одула?
Ойче обрадовался.
«Вернусь, — бормотал, — обниму Туйкытуй, обниму Сказочную рыбу. Придёт весна, поведу мою Туйкытуй по рыбным речкам. Первая весна при таянье снегов, вторая после таяния снегов, а третья после того, как исчезнет плотный снег в самых дальних распадках. Летом всё цветёт. Лето в сендухе до самой осени. Не бывает лучшего времени. Комар устал, собачья ягода созрела, медведь, дед сендушный, пригибает густые кусты лапой, ест ягоду прямо с куста, ни на кого не глядит, чавкает. Деду хорошо, даже баб не трогает. Малина, шиповник, одул-лэвейди — голубика…»
«Гин, гин, гин, — так пел. — На берег хочу».
«Крух! Мы давно уже оттолкнулись от берега».
Ворон ничего не видел из мешка, но обо всём знал.
«Вернуться хочу! Смотреть в глаза Туйкытуй хочу».
«Тогда зачем ушел? Зачем оставил Туйкытуй мохнатому?»
«Хотел край света хотел увидеть».
Ворон обидно сказал: «Крух».
Ворон всё знает. Он пакостных духов-паджулов подслушивает. Может, Красного червя подслушивает, может, саму Старуху. Хотя Красный червь — это ладно. Этот пусть себе спит. Без Красного червя в мире беспокойства меньше. Пусть спит, пусть неровным своим дыханием раскачивает небесные огни.
«У нас всегда такая погода».
Теперь берег совсем мало менялся.
Тянулся вдаль каменный, невысокий — в сосульках.
Ниже, у самой кромки песков — тёмная бархатная вода.
Иногда берег вообще становился плоским и низким. Толкнись Старуха шестом сильней, так бы и хлынули потоки воды в сендуху. А вдали… далеко вдали… смутно различались какие-то огромные неправильные размеры, будто прозрачные горы бесшумно сталкивались… А всё равно ничего не происходило… Ну, налетит тёмное облачко паджулов, с подлым хихиканьем испортит воздух…
Это что? Это и есть край света?
Кажется, сейчас снег пойдёт, а не падает ни снежинки.
А что там дальше? Что там, за медленными поворотами? За самыми дальними, за самыми медленными и невидимыми? Что там, на другой стороне Кукушкиной реки, в вечной тени?
Вернусь, всё расскажу.
Сказочной рыбе всё расскажу.
Спросил вслух:
«Отпустишь?»
Ответил ворон.
Ответил: «Крух».
«Такое что значит?»
«Ты меня, ворона, Старухе несёшь».