Геннадий Прашкевич – Я видел снежного человека (страница 32)
Кивнула.
Услышала.
«Совсем молодой».
Но [молодой У] себя молодым больше не чувствовал.
Совсем недавно знал: Пещера — моя, Тора моя, вкусное моё, и Ширши, и железное — всё моё! А теперь по взглядам Аруша и Хишлаба, по взгляду Арана и улыбке коленчатого Пакпау понимал, всё так, но уже не совсем так. Люди льда [Прямые] живы, а где Пещерные, почему Гуй-Гуя не донесли?
Наверное, Харр-пак [не поднимая глаз], и Хурр-ап [кивающий] лежат в снегах под Зеркалом. А с ними — Харран и Пур, братья [тёмные волосы, низкие лбы]. Визгливой Ламаи нет, женщин нет. Тех, у кого ещё и имён не было, нет. Сердитые оленные быки уводят стада к дальним долинам, сердитые Люди льда увели Пещерных далеко. А зачем Людям льда Пещера? У них Луна есть. Не пустят [молодого У] на горбатое плечо горы. Когда-то не пустили Кулапа, теперь [молодого У] не пустят. Луна им в небе нужна. И Розовым Луна нужна только в небе, и Тумосам, и Мохнатым. Это дикий Зе может жить в тёмных каменных переходах, он рыбой себя считает, зовёт: у-у-у-у-у-у-у-у-у-у. А никто теперь не придёт. Квадратные Хмурые… визгливые женщины… Никого нет.
[Глядел на Шурши].
Сейчас покажет зубы.
Сейчас Прямых позовёт.
Пещера теперь — для них. Большая щель — для них.
Укажет на [молодого У] — этот для неё. Других ей не надо. Нет больше Пещерных, никому не мешают. Рыбы и птицы, звери в ночи, дневные звери, личинки овода в шкуре оленя — всё теперь только для Прямых. Положит руку на плечо Молодого У: «Мой!» Никому не нужна Пещера, заваленная костями. Пусть медведь вернётся, будет ворчать: «хопошо», покажет локоть Пещерным. Никому не нужна светящаяся шкура Луны, поломанные светящиеся хвосты. Только спать мешают.
[Молодой У] больше не чувствовал себя молодым.
Косился на Ширши [примерзать губами]. Сейчас произнесёт: «Мой!»
Все этого ждали. Хотели вкусное.
Коснулась рукой плеча. Молодой У не понял.
«Твоя».
Почему твоя?
Большая щель принадлежит Людям льда, вой дикого Зе никого не пугает. Даже Прямые насторожились. «Твоя». Почему? Снег пошёл. Белое ложилось на белое. Почему твоя? Сколько будет ещё вопросов?
[Помнил] руку Гуй-Гуя. Лепил из мягкой глины совсем тощих. Ламаи сердилась, хромой Кулап спрашивал: «Тучные где?» Не верил в тощих.
Ахамахамахама.
Уйдём? [Не верил]. Вдвоём?
Рука Ширши [Пуры] лежала на плече.
[Помнил] примерзать губами. В Зеркале, на реке, на папоротниковых полянах, где получится. Пусть остаётся Луна в небе. Примерзать губами — в горах, в болотных долинах. Где ещё? Почему — твоя? Вопросы как комары, прокусывали насквозь. Лучше на самом краю. Хромой Кулап [говорил] там трава, там стада олешков, необычные звери, сердитые птицы, над ними волнами набегают на горизонт сияния — зелёные, алые. А сквозь цветные нежные волны бесстыдно [хвостом вверх] просвечивает звезда, какую даже Люди льда видят редко.
Пойдём, как оленный бык и его самка.
И опять услышал:
«Твоя».
Через тысячу лет. Через пять. Через двадцать тысяч.
За письменным столом — человек. Имя Берт. Одна нога короче другой. Водит не каменным резцом по камню, а пером по бумаге. Ахамахамахама. Кто знает, чьи гены определяют поиск? Из какого далёкого прошлого прорастают написанные слова?
[
Как тёмный след на белом снегу.
Посвятить другу.
Это не показать локоть.
ЗА КУКУШКИНОЙ РЕКОЙ