Геннадий Прашкевич – Я видел снежного человека (страница 20)
Гость взял в широкую ладонь толченого вкусного зерна, с большим уважением глянул на старого: «Ну, много говорят. Так говорят, что умный Нынто. Он нежное зерно разбрасывает по полянам. Дружить будем. Идут с заката голубые льды. За ними ослепительные отсветы. Наверное, это сумеречные ламуты костры жгут, не пускают в тундру последнего холгута. Как ответишь?»
Мирно угощались.
Время шло.
Летел гусь над тундрой.
Увидел — человек у озера сидит.
Сел рядом на берегу, долго на человека смотрел, ничего в нем не понял и полетел дальше.
БЕЛОЕ НА БЕЛОМ
[Шуршали] тени.
[Шёл] наклоняясь, своды низкие.
Рост — самый пещерный. Не горбился, просто шёл в наклон
Молодой. Имя — У. Плечи прямым углом. У-у-у-у-у-у-у-у — звал из затерянного во тьме тупика безумный Зе. А может, не звал, может, просто [по-своему] разговаривал с летучими мышами.
[Молодой У] — квадратные плечи, шрам на щеке, скулы скошены.
Поводил носом, остро чувствовал: в тёмных ответвлениях и ходах Пещеры — тайники, хранилища, просто тьма, зато перед Пещерой на широкой поляне под сухой лиственницей — костры, там громкие дети, как мохнатая мошкара, прыгают до облаков, до плывущих над миром Розовых, играют в до-до.
«Хопошо, хопошо…», — бормочет старая Канья.
В подземном зале (скошенная кровля теряется в темноте) тоже прыгают языки огня, пахнет испорченным, квашеным, даже влажным, кислым и подожжённым [вкусное], копошатся по углам женщины [чем старше, тем прибраннее], в стороне хромой Кулап поджимает под себя ту ногу, которая короче. Голые колени Кулапа в темной шерсти, как бывают покрыты лишайниками древесные узловатые ветки. А на пыльном полу выложены круги (один в другом) из ломаных сталактитов.
«Зачем?»
Хромой не отвечал.
Вопросов много. Ответов мало.
Зачем вода затопляет нижние гроты? Хромой не знал.
Если большая вода придёт в Пещеру, куда бежать, где прятаться? Рыбой считает себя только безумный Зе, потому и зовёт: у-у-у-у-у-у-у-у-у-у. А если придут Прямые — в руках железное? Хромой и этого не знал. Почему Розовые живут в небе, а Тумосы под северными сияниями?
Кулап не знал, [охотники] не знали.
Кулап хромой, а охотники заняты.
Охотники — всегда хмурые, так их и зовут — Хмурые.
А Кулап недужен. Он просто Кулап. Он раскладывает на пыльном каменном полу обломки сталактитов, жжёт кости медведей. Сам приносит, сам жжёт. Был молодым, камнями забрасывал Людей льда [называют себя Прямыми]: уходите, уходите из Большой щели! Пугал Розовых, отбрасывающих с неба долгие тени, с аппетитом обсасывал кости олешка [действие съев], нечистыми клыками пугал робких Тумосов, изредка пробегавших вблизи Пещеры по единственной тропе, проложенной ими через Большую щель. Бил камнем тощие фигурки, вылепленные щербатым Гуй-Гуем из светлой глины. «Где тучное?» — сердился хромой Кулап. [Разыскав] всегда бил обожжённые в огне фигурки, вдавливал ногами в песок. «Где тучное?» Почему фигурки, вылепленные Гуй-Гуем, не похожи на толстых пещерных жён?
«Где тучное?»
[Кулап] жил с тучной Утл [такой давно нет].
Потом жил с тучной Мат [женщиной Хмурого, убитого на охоте].
Потом привёл в свой угол Ратману. Тоже толстая. Даже ей не рассказывал, почему на пути к Зеркалу Люди льда поломали ему ноги. Сразу обе. Остальное осталось целым, потому что Хмурые [охотники] не бросили, отбили Кулапа, дотащили до Пещеры.
Дальше выживай сам.
Женщины кормят, вода есть.
Раскладывал на полу обломки сталактитов.
Пещерные женщины не хотели жить с хромым. Зачем им такой Кулап, который не может идти впереди отряда? Одна нога короче, другая длинней, дырявый череп неровно зарос пегими волосами, широкие шрамы на лбу, на щеке. С аппетитом грыз кости, потом жёг их в кругах, аккуратно выложенных на каменном полу, ловил жуков, их тоже поедал с аппетитом, выплёвывал жёсткие крылышки. Однажды привели в Пещеру [вкусное] животное, не похожее на других. Шумно топталось, округлый рот, весь в зубах, топорщилось многими локтями, само лезло в огонь.
[Молодой У] спросил: «Это что?».
Хромой не стал объяснять; сам догадайся.
Так шло время. Спрашивали часто, хромой часто не отвечал.
Потом с хромым стала жить коротенькая, как заяц, Ламаи [мягкая].
Прямые волосы ниже плеч, земного цвета глаза — вверх-вниз; мать Ламаи [по имени Утл] когда-то тоже называли мягкой, может, потому что была тучной. Теперь Ламаи [мягкая] вскидывала руку с окровавленным пальцем, оглушала Пещерных визгом: хотела иглу [железное], как у Прямых. Костяные иглы всё время ломаются [показывала окровавленный палец]. Старая Канья бормотала: «Хопошо», и пыталась лизнуть. Научилась у мышей. В её всегда тёмном углу жили тихие мыши, их тайком ловили и поедали Харран и Пур — братья [тёмный волос, низкие лбы].
«Почему молодой У идёт к Плоскому камню?» — [кричала] Ламаи.
«Ничего не умеет», — [кричала]. До сих пор играет в до-до. Утром бегает на дымящуюся реку, смотрит на восход. Молодой У не разберётся в подарках! — сердито показывала локоть. Раньше к Плоскому камню ходили Хмурые, ходил Кулап [теперь хромой]. Ламаи повышала голос. Вот у неё больше нет игл. Вот у неё сломались все костяные иглы, теперь хочет железное. Молодой У не сможет разобраться в подарках. «Скажи Кулап! — требовала. — Не молчи, как холодное вымя». [Видишь] у неё костяные иглы поломались, пальцы в кровь исколоты. Старая Канья бормочет: «Хопошо», но это совсем не хо-пошо. Жить без подарков трудно. Молодой У собьётся с дороги, не найдёт Зеркало, не выйдет на Плоский камень. Пусть Хмурые идут к Плоскому камню. Пусть Хмурые принесут всё, что для них оставлено. Визгливо требовала отнять у Людей льда железное. Эти Прямые другое себе найдут. Где? Она [Ламаи] не знает, где. Этого не знают даже Хмурые, даже хромой. Но молодой У вообще не разберётся в подарках. [Показывала локоть]. Сами идите к Зеркалу! Сами несите железное! — визжала Ламаи. «И ты [беглая] должна помочь, — кричала Ламаи на тихую Тору, прячущуюся в тени. — Ты сама бегала к Людям льда, знаешь, где стоят их зелёные шалаши!» И ты, Ратана [визжала мягкая], буди Хмурых! Пусть сами идут, пусть гонят Прямых. Наша еда [тучные олешки] на ногах ходит. Её спугнут, она уйдёт далеко. И ты, Убон [кричала с пеной у рта], не лей воду без дела, у тебя и так всё лицо мокрое!
Убон согласно кивала.
Морщинки на её лице разглаживались.
Это [морщинки] разглаживаются у меня от воды [думала], а крик мягкой — лишнее.
К Плоскому камню пусть идёт молодой У. Хмурые заняты охотой. Один [Пещерный] мяса много не добудет, охотиться надо всем. Самому сильному одиночке оленный бык локоть показывает. К Плоскому камню пусть идёт молодой У. Ноги у него быстрые. Кто быстро бегает, тот долго живёт.
Убон [знала]: молодой У справится.
Квадратные плечи, ходит в наклон, быстрые ноги.
Это [Гуй-Гуй] не может идти — правая рука кольцом, сухая.
Гуй-Гуй сам часто уходит из пещеры. Выкапывает земляных рыб, прячущихся в тёмном иле от зноя, рвёт зубами лягушек. Кузнечики ему нравятся [вкусное], щепкой сдирает личинки с побитых оленьих шкур. [Считает] железное должно храниться в Пещере. Спросите Тору. Она молчит? Ну и что? Зато знает много чужих слов. Мы знаем много своих слов, а она много чужих. Всю зиму [беглая] прожила в шалашах Прямых, знает, какие подарки от них ждать. Путь несут железное. У них шалаши — худые, у них самки — тощие, мясо пережаренное. У них вскрик под острым ножом [действие съев], одежда из мягких ремней, браслеты светятся в темноте. В Пещере [у огня] Хмурые грызут, сосут трубчатые кости, думают, как отнять железное у Людей льда. Спрашивают Тору, она молчит. Сама убежала к Прямым, сама вернулась. Может, потому что не родила. Среди пещерных детей, играющих в до-до, нет её ребёнка. Среди детей Людей льда нет её ребёнка. Как одна сбежала, так одна вернулась. Принесла зелёный браслет, а почему не железное? Правда, камни браслета такого цвета, что при любом огне вспыхивают, а потом долго светятся в темноте.
Почему такое?
Тора не говорит.
Бормочет про себя: сама вернулась.
Но ведь и сбежала сама. Морщит нос, опускает глаза.
Часто бормочет непонятное. Хима. Или хима кимол. Теперь все в Пещере знают, что слово хима — это снег. Прямые живут в снегах, никакой холод Прямым не страшен. Они — Люди льда. Вот Тора и бормочет: хима кимол. Хромой знает [встречал Прямых ещё до того, как они поломали ему все ноги]: хима ки-мол — это тоже снег, только другой.
А какой другой? А зачем знать?
Нун акен, нун илб.
Так Тора бормочет.
А вот до бегства к Прямым дразнила молодого У долгим диким призывом — у-у-у-у-у-у-у-у-у. Он не оборачивался. Любил вопросы. Любил игру в до-до. Любил слушать, о чём шепчутся в Пещере.