Геннадий Кумохин – Семь жизней одного меня (страница 7)

Дело было в послесоветский период, и мои украинские родственники остались почти без средств к существованию.

Конечно, это было жестоко – оставить отца без его любимого прибежища, но, похоже, никто об этом даже и не задумывался. Тем более, что цена за участок, не знаю реальная или мнимая, была предложена немалая.

Мне очень хотелось помочь отцу, но денег у меня таких не было. И тогда, посоветовавшись с женой, я предложил следующий вариант: я выкупаю его дом, но не сразу, а в рассрочку, на полтора или два года.

И все останется как прежде.

Сам жить я там, разумеется, не собирался, разве что в отпуск иногда приезжать, да и то не каждый год.

Узнав о том, что выселять его не собираются, отец приободрился прямо на глазах.

Но каково было мое удивление, когда буквально через пару дней после нашего приезда, в Москву без предупреждения пожаловал племянник за первой частью денег. С трудом я собрал требуемую сумму.

А уже следующей весной передал отцу недостающую часть.

Когда, спустя год, я снова приехал к отцу, он в некотором смущении рассказал, что деньги эти не пошли нашим родственникам впрок.

Сергей собирался вложить свою долю в какое-то дело, но «прогорел», а они с Ильиничной в целях большей сохранности решили закопать часть денег в огороде в жестяной банке.

Когда некоторое время спустя отец решил проверить их сохранность, денег в банке не оказалось.

Короткие рассказы – Детство

Коротко и ясно

Меня всегда тянуло к краткому изложению мысли. Краткому и четкому. Не то, чтобы я не пытался писать подробно, но это выходило гораздо хуже. Например, мои статьи по эстетике.

А вот объяснить свои мысли на словах несколькими фразами получалось гораздо лучше.

Мой приятель студенческой поры Володя Мысливченко, видимо, тайно завидуя этой видимой легкости, однажды в сердцах выразился так:

– Ты, Гена, только не пытайся диссертацию написать афоризмами.

Я пытался писать диссертации дважды и оба раза прекращал это занятие по не зависящим от меня обстоятельствам.

В годы моего «романа в архитектуре» я написал несколько учебников. Особое удовольствие доставили первые из них.

Но все это было раньше, во время моих прежних «жизней». А как же получится у меня сейчас, когда я буду впервые говорить свои голосом и … о себе?

– Ну, и долго ты собираешься заниматься самокопанием? – с сомнением спросила как-то жена, – и будет ли это кому-нибудь интересно?

– Может быть, я сам и не очень интересен, но наша жизнь проходила на фоне исторических событий, которые еще долго будут будоражить умы людей, и они самым крутым образом повлияли на нашу с тобой судьбу и судьбу наших знакомых. Думаю, что вот это и может быть интересно.

Я довольно долго раздумывал над структурой своего произведения.

С одной стороны материала много, и охватывает он больше шестидесяти лет.

Поэтому это мог быть только роман.

С другой стороны, он составился из множества кусочков, похожих на картинки, ожившие благодаря настойчивым усилиям моей памяти.

И я решил: назову эти картинки клипами.

Сегодня само слово «клип» многие рассматривают в расширенном смысле. Существует даже такое понятие: клиповое мышление.

Но разве не сама наша жизнь все больше начинает походить на видеоклип, тем что в ней происходит бесконечное множество не связанных между собой событий?

Я даже посчитал количество этих коротких рассказиков или клипов в романе. Получилось больше полутора сотен. Конечно, не все клипы настолько малы, чтобы могли быть прочитаны за пару минут, но этого, думаю, и не нужно.

Первую главу романа я написал позже остальных. Может быть поэтому клипов в ней больше, чем в других главах.

«Охота к перемене мест»

Каждый год мои родители отправлялись в отпуск к родителям мамы в Закарпатье.

На первый взгляд в этом не было ничего странного. В самом деле: испокон веков близкие родственники приезжают в гости друг к другу. Странность заключалась в другом. Мы уезжали от теплого моря, куда большинство наших соотечественников тянулось испокон веков, преодолевая подчас значительные трудности и невзгоды. Правда, Закарпатье тоже считалось курортным местом со своими, весьма впечатляющими достоинствами.

Тем не менее, каждое лето мама упаковывала чемоданы и прочий багаж, и мы сначала втроем, а потом и вчетвером с моей малолетней сестрой загружались в пассажирский вагон. Я прекрасно помню всю первую часть нашего путешествия. Когда в открытые окна нашего поезда с одной стороны врывался теплый ветерок погожего синего моря, а с другой – высились покрытые снежными шапками горные вершины. В купе мы занимали только две полки, а две другие – чужие дяди и тети, чаще всего грузины или абхазцы, как правило, тоже с детьми. Я помню, как взрослые всегда непринужденно общались, и, если с ними была девочка, то обязательно нас «сватали».

На этом самая привлекательная часть путешествия для меня заканчивалась. Поезд выезжал на равнину, а нам предстояли две пересадки, кажется, в Ростове и Харькове. Вокзал неизменно встречал нас невообразимым гвалтом и скученностью. Взрослые и дети располагались на скамьях и в проходах между ними, на узлах и чемоданах. Некоторые, очевидно, подолгу. Здесь они ели, спали и громко разговаривали. Мы с мамой с трудом находили какое-нибудь относительно свободное место и присоединялись к господствующему здесь распорядку.

Иногда, если повезет, нам доставалось место в комнате «Матери и ребенка». Я помню, что в комнате было много свободного места и грудой навалены большие потертые игрушки. Отец отправлялся штурмовать билетную кассу в надежде закомпостировать билеты на ближайший проходящий поезд. И хотя у него была очередь в специальную «Воинскую кассу», желающих уехать в ней было не меньше, чем во всех остальных. Рано или поздно отец добывал билет, и мы отправлялись вплоть до следующей пересадки. На этом вокзале повторялось в точности то же самое. После месячного отпуска в Закарпатье у родственников мамы, мы отправлялись в обратную дорогу, и опять подолгу застревали на вокзалах в местах пересадки.

А затем, когда мы уехали из Грузии насовсем и несколько лет вообще никуда не уезжали, по ночам мне стали сниться поезда и дальняя дорога, и шум, и ветер в ушах.

Мама

Уже много лет мамы нет в живых, и я начал забывать ее голос. Но помню, что у нее был легкий, незлобивый характер. Она была, что называется, оптимист назло всему.

В раннем детстве у нее обнаружили врожденный порок сердца, и врачи, к которым обращались ее родители, давали ей от силы года три жизни. Лекарства от этой болезни не было, и ей посоветовали лечебную гимнастику. Она, на удивление, быстро окрепла, стала заниматься спортом, легкой атлетикой, и была даже чемпионкой Запорожья по прыжкам в длину среди девушек. Затем увлеклась танцами. У нее даже в трудовой книжке значилась первая должность: танцовщица ансамбля. Она прожила дополнительных пятьдесят лет к тому сроку, что ей давали врачи. К сожалению, так мало.

До войны ее семья жила в Запорожье. Ее родители были украинцы, как говорят, «щыри украинци», но дома говорили всегда на русском языке. А в школу ее отдали украинскую. Потом я не раз замечал, что при подобном образовании прорехи в правописании были у людей громадные.

Я помню песенки, которые напевала мне мама, наверное, с колыбели: «Ой, на двори метелыця…», и украинский язык никогда не был для меня чужим. Поэзию Шевченко я люблю не меньше, чем стихи Пушкина.

Когда мы переехали в Закарпатье, нам пришлось довольно долго «мыкаться» в поисках жилья. Отец был очень деликатный человек, и ходить по городскому начальству приходилось маме. Помню, как однажды, на приеме у председателя горсовета при мне в качестве последнего аргумента она предъявила исколотую уколами попку моей маленькой сестры.

Мама довольно быстро устроилась на работу, что, учитывая полное отсутствие в городе какой бы то ни было промышленности, было делом совсем не простым. Она работала билетным кассиром на автостанции. Я помню выражение ее лица, когда приходил к ней на автовокзал. Оно было отчужденным и даже суровым, что было совсем не похоже на мою обычно добрую и улыбчивую маму.

Однажды в местном театре давали детский спектакль «Снежная королева». Мама купила два билета, и мы пошли на это представление. Не могу сказать, что оно произвело на меня сильное впечатление, но одна мамина реплика заставила взглянуть на происходящее на сцене по-другому.

– Ты знаешь, Гена, а я много раз играла в этом спектакле. И знаешь кого? Маленькую разбойницу.

Я представил себе маму, молодую и худенькую в роли маленькой разбойницы, и мне сразу стали интересны события пьесы и действующие лица, и особенно эта симпатичная неумытая девчонка. Не очень часто, но мама все же вспоминала некоторые эпизоды из своей театральной жизни. Насколько я сейчас могу судить, труппа у них была небольшая, и им приходилось выступать и в амплуа драматических актеров, и в подтанцовках, и в отдельных балетных номерах.

– Я была третьим слева "маленьким лебедем",– сказала она как-то раз, имея в виду танец «маленьких лебедей» в балете «Лебединое озеро».

В каком-то из спектаклей с помощью жженной пробки они превращались в симпатичных негритяночек, а затем еще долго ходили черномазыми, потому что пиво, положенное им в качестве смывочного материала, они, разумеется, выпивали.