Геннадий Кумохин – Семь жизней одного меня (страница 6)

И все изменилось в течение нескольких лет.

Сестра вышла замуж через полгода после нашей свадьбы и еще через полгода родила прелестного малыша. Он был в род отца: белокурый и курчавый, такой же, как и моя сестра и еще одна сестра, сводная, которую я видел только однажды, когда мы на несколько дней приехали на родину отца в Павлово-на-Оке.

Я же всю жизнь, пока не поседел, был чернявый, но не внешнее сходство определяет родство душ.

Отец души не чаял в своем внуке.

А у сестры никак не заканчивались проблемы на личном фронте. Она развелась с мужем и скоро опять вышла замуж.

Я служил в армии, затем у меня родился сын, и мы вдвоем с женой занимались беспокойным малышом. Поэтому как гром среди ясного неба прозвучало для меня известие о тяжелом состоянии мамы. Я приехал в декабре, увидел ее в последний раз, а затем через две недели уже – на похороны.

В день похорон отец выглядел совсем потерянным. Но на ночь домой не пришел.

А еще приблизительно через полгода нас поразила новость, что отец снова женился. Его новая жена совершенно подходила под описание Гоголем ведьмы Солохи в «Вечерах на хуторе близ Диканьки». Только у нее еще и один глаз постоянно был полузакрыт.

Она утверждала, что была подругой мамы и та, вроде бы, чуть ли не просила ее присмотреть за отцом после своей смерти. Звали новую жену, так же, как и маму, но мы называли ее за глаза по отчеству «Ильиничной».

Ильинична неплохо разбиралась в целебных травах, а сестра ее и вовсе была знахаркой. Характер у Ильиничны был злобный, необузданный. Мне кажется, единственный человек, которого она любила, был ее сын, порядочный лентяй и увалень, который и в нормальные годы норовил увильнуть от работы, а в годы разрухи вообще годами сидел без дела.

Отца Ильинична терпела поневоле, ведь он был, со своей пенсией участника войны, чуть ли не единственным источником дохода для семьи ее сына. А меня же она просто ненавидела, о чем мне в открытую говорил отец.

После смерти мамы отец не мог даже смотреть на дачку возле плотины, с которой у него были связаны последние воспоминания о маме. Он ее продал и купил домишко под Кременчугом, но ему показалась очень шумной обстановка в этом селе, и он подыскал себе более спокойное место на хуторе Криничное в километрах двадцати от Светловодска.

Местность возле нового его дома была, действительно, живописная: участок на котором стоял небольшой домик с белыми стенами, спускался несколькими террасами к самому дну широкого оврага.

Тишина и темнота по ночам были здесь необычайные.

Сначала летом в домике было шумно от детских голосов. Внуки отца и внуки Ильиничны составляли разношерстную компанию.

Наш сын, будучи еще подростком, помогал деду пасти коз, о чем у него еще долго были свежи воспоминания.

Но постепенно дети подросли и почти круглый год в домике над оврагом жил один отец.

Мне кажется, он до конца жизни жалел, что так распорядился своей судьбой, женившись на Ильиничне.

Тогда еще не произошли те неприятные изменения климата, которые сделали некоторые летние дни на Украине, да и в России, не просто жаркими, но нестерпимо жаркими.

Летний день неприметно переходил в погожий вечер, и миллионы невидимых насекомых роились в теплом воздухе, от чего до самой темноты стоял тонкий, едва различимый человеческим ухом, звон.

И без того малолюдный хуторок на берегу искусственного моря на месте бывшего Днепра за годы катастрофических перемен, которые тогда многие воспринимали как возрождение Украины, стал еще безлюднее.

Многие хатки покосились и заросли дикой травой, и не слышно было ни одного звука, который мог бы выдавать здесь присутствие людей: ни человеческой речи, ни музыки и песен из громкоговорителей, которые в прежние времена любили на полную катушку включать обитатели подобных селений.

В те годы он почти совсем перестал интересоваться политическими событиями на Украине. Только иногда, включая в городе телевизор говорил:

– А ну, послушаем, о чем они там брешут!

Однако, бесконечные русофобские выпады, кажется, действовали даже на него. Однажды, во время моего очередного приезда к нему, он заговорил о желательности получения Украиной ядерного оружия.

– Пап, а для чего хохлам атомная бомба? – не понял я – на Россию, что ли напасть?

Он задумался и признал, что сморозил глупость.

На старости лет отец, который никогда, кажется, не был особенно упитанным, еще больше похудел и сделался, как будто, меньше ростом.

Но в свои восемьдесят он еще не утратил быстроты движений и все так же лихо мог ходить с нами из одного села в другое по немалым крутым пригоркам, и, как будто по-прежнему, не испытывая особой усталости.

Я слушал его рассказы, многие из которых я помнил почти наизусть вот уже много лет и с горечью замечал новые, незнакомые мне прежде нотки печали: отец все сильнее и безнадежнее ощущал свое одиночество.

Нет, он не жаловался. Он был сильным духом и мужественным, мой отец.

Но, как человек неверующий, он не оставлял себе ни искорки надежды на хоть какое-то продолжение после смерти, и эта бессмысленная жестокость все больше ужасала его.

Он почти круглый год жил в одиночестве на своем хуторе, и только на один – два месяца посреди короткой южной зимы приезжал в Светловодск.

– Понимаешь, – говорил он вполголоса, – я приезжаю, в свой город, хожу по знакомым улицам и вижу все меньше знакомых людей: все мои сверстники умерли, и даже тех, кто был намного моложе меня, уже давно нет в живых.

Отец надорвался, когда после зимней малоподвижной жизни в городской квартире приехал на дачу и пытался самостоятельно убрать с крыши сарая упавшее абрикосовое дерево.

Несколько раз он еще ездил на свой хутор, пока ему не стало совсем худо и его, почерневшего, забрали прямо из автобуса в больницу.

Первый инфаркт не сломил его, но лишил былой подвижности.

Он прожил еще десять лет, постепенно теряя силы, но совершенно в здравом рассудке.

Перед смертью он совершил свой последний мужественный поступок, уйдя от супруги, которая совсем потеряла стыд и почти перестала ухаживать за ним, но постоянно обирая его ради своего бездельника сына.

Когда он позвонил и сказал, что врачи после случайного падения в квартире внука, поставили ему диагноз – перелом шейки бедра, я понял, что нужно торопиться.

Я опоздал на два дня, и мы приехали только на поминки.

Но я разговаривал с ним еще раз, в каком-то странном сне.

Мы сидели на завалинке возле его хатки, хотя я знал, что ее больше нет: стены глинобитной мазанки обрушились, и даже ореховое дерево, которое росло на участке, давно спилил зять.

Собственно, я его даже не видел, просто ощущал, что он сидит рядом со мной и внимательно слушает.

– Папа,– спросил я, как будто был маленьким, – зачем ты ушел?

А он ничего не ответил, только положил мне руку на плечо.

Какое-то удивительное ощущение покоя передалось мне от этой руки, и я понимал, что он уходит, но мне больше не было одиноко, как будто он сказал мне:

– Я всегда буду с тобой, сынок.

После распада Союза я разуверился в историческом материализме, с его неоправданным оптимизмом, и, так же как вся страна в те годы, почти всерьез почитывал всякую мистику. В этом чтиве ведьмы, колдуны и прочая нечистая сила приобретали почти осязаемую реальность.

Отец до конца своих дней был убежденным материалистом. Как-то раз мы разговорились с ним о чудесах и всякой нечисти. И вот что он мне однажды сказал:

– Я прожил уже довольно большую жизнь, но ни разу, никогда я не сталкивался с нечистой силой, колдовством и ведьмами.

– Ну, да, – подумал я, – почти тридцать лет живешь с ведьмой, а до сих пор об этом не знаешь.

Но вслух, разумеется, ничего не сказал.

Жена и дочь, стоило им переночевать в дедовой хате, начинали жаловаться на мучившие их кошмары. Было ли это как-то связано с Ильиничной, утверждать не могу. Сам я всегда и на даче тоже, спал крепко и без сновидений.

Но один случай, произошедший лично со мной, наводит на определенные подозрения. Отец сказал, что Ильинична ждет нас в день отъезда к себе в городскую квартиру. Мне почему-то очень не хотелось к ней ехать, так как я чувствовал, что, несмотря на внешнее гостеприимство, она всегда держит «камень за пазухой».

И вот, сидим мы за столом, мирно разговариваем, а я возьми и скажи:

– Приехал бы ты, папа, к нам погостить.

Ильинична как вскинется:

– Нет!

Как зыркнет на меня, действительно, ведьмовским взглядом.

И все ощутили этот недобрый взгляд.

Через час, когда мы уже сидели в поезде, я вдруг почувствовал себя плохо. Меня знобило, а дома, когда мы приехали, оказалось, что температура у меня под сорок, и я неделю провалялся в постели.

Отец очень дорожил своим домиком в Криничном, и возможностью жить в одиночестве никогда не тяготился. Но однажды он совершил опрометчивый поступок, отписав дарственную на дом внуку Сергею. Я думаю, так отец хотел обезопасить свою собственность от того, чтобы она не досталась жадным родственникам Ильиничны после его смерти.

А внук решил этот дом продать немедленно.

Вот тогда отец испугался. Заехав к нему в отпуск, я застал его очень расстроенным. Не без колебаний он рассказал о возникшей проблеме. Я понимал, что отнять у него дачу, это значит – реально укоротить ему жизнь.