Геннадий Колодкин – ОДЕРЖИМОСТЬ (страница 2)

Большой любитель выпить: если начинает, то пока не упадет. Постоянно бросает курить и пить (не пьет уже два часа). Имеет кооперативную четырехкомнатную квартиру, скоро заимеет вторую – на деда. Мечтает купить «Жигули». Работяга, но к работе относится безразлично, если нет выгоды для себя.

Блядует только по пьянке, трезвый лебезит перед женой. Он постоянно виноват перед ней, потому что пьет. Увлечений никаких. В игры не играет. Как выпьет стопку, начинает брать деньги взаймы (чтобы добавить).

Ворует все, что плохо лежит. Хозяйственный мужичок – все тащит под себя. Благородных целей нет, и не ведает, что этакое бывает.

Зимой отморозил руки: шесть флаконов водяры – пока добежал (по три штуки в каждой руке).

КАК-ТО я общался с Климом Скоковым, журналистом газеты «Вечерний Город», и вот что мне запало в память из разговора:

«Совки» (бывшие советские люди) – обезволенные существа, вскормленные коллективистской неправдой и научившиеся «лучше все в мире» (расхожая фраза советских лет) воровать. Что представляет собой наш теперешний гражданин? Одно его полушарие травмировано серпом и молотом, второе заполнено обрывками капиталистической мечты, которую сам постсоветский гражданин для себя и выдумал. Интеллектуальный калека – инвалид – вот каков он; ему, по-хорошему, пособие по инвалидности, прямо скажем, положено.

«Временами к Сачку на работу наведывается его родной брат. Какие-то у них тут дела. Кличка брата – Дихлофос. Его так все называют», – поделился информацией Колька Толстый:

«У него горбатый «Запор» («Запорожец»). Все на ручной сварке! Под КрАЗ (лоб в лоб) залез, аж мост передний грузовику вынес! И своим ходом из под КрАЗа выехал! Да еще с претензией к водиле: «Дескать, давай, мужик, разъедемся без милиции».

МОЯ ФОТОГРАФИЯ.

Это фотографическая техника, благодаря которой мне удается «проникать» в ЧУЖИЕ миры. Удивительное! Сильное впечатление! Некий субъективизм на основе реальности.

Природу феномена я почти понимаю, для себя любимого обосновал. И это мое открытие.

Я обнаружил замечательный инструментарий, который без труда обнажает скрытые моменты человеческих эго, «расщелкивает», словно скорлупу ореха, чужие затаенные сущности.

«Читать» людей – это как читать правдивые книги. Я научился взламывать чужие ментальные «сейфы», а доступность методики меня вдохновила.

Подчиняясь зову увлеченности, я в досужие часы продолжаю экспериментировать. Приглашаю на фотографические сеансы обычно знакомых. Выборочно, избирательно, не всех желающих, а тех, на кого я настроен, о ком я думал.

В мыслях проникаюсь в воображаемый образ модели. Подолгу и порой изнурительно портретирую. В процессе чувственно «всматриваюсь» (вроде я экстрасенс) в чужую потаенную сущность. Вхожу в некий ментальный унисон с портретируемым. Резонируя, ощущаю живой контакт.

Реальное ощущение. Тончайшая материя связей. Настоящий ментальный тандем. Я его ощущаю. В него погружаюсь. Через него происходит мое управление. Модель сопротивляется. Модель включается в ИГРУ через какое-то время. Процесс запущен. Модель не сопротивляется. Модель начинает мне подчиняться. Я формирую ее внутреннее состояние. Навязываю свою волю. В такой момент я скульптор, который из камня высекает задуманное.

Мои намерения людям, сидящим перед объективом камеры, неведомы, и это мое секретное правило. Они не понимают мою ИГРУ. Я фотограф – и я не совсем фотограф. Я скорее физиономист, чем человек с фотоаппаратом. Так мыслит модель. Но я и не физиономист, я уже гораздо большее.

Мне интересны не столь эти женщины и мужчины в кадре, как доводка техники вхождения в чьи-то личностные закрома. Заманчиво вывести технологию на поток, тогда природа феномена, случайно открытого мною, станет еще понятней. Мне это знание принципиально важно. При это я ощущаю себя Властелином ситуации, а безропотных натурщиков в моих «объятиях» – экспериментальными образцами, подопытными кроликами и мышками.

К моим циничным мыслительным выжимкам примешан скрытый прагматизм. Разумеется, это так. Но я ведь Исследователь. Открыватель Знания. И происходящее оправдано моей задачей.

– ХОХМУ ХОЧЕШЬ?

– Хочу.

– Анекдот, да и только.

Скучающий без работы слесарь Юра, слоняясь по гаражу, поделился сплетней. Про то, как бухой (эка новость!) Пузырь забрел в гости к супружеской паре глухонемых.

Я сконцентрировал свое рассеянное внимание.

Юра извлек из кармана пачку «Примы»:

– Пили, пили…

Юрик раскурил свою вонючую «Приму» от моей «Беломорины»:

– Пойло кончилось…

Я сделал соответствующее выражение на лице.

– Мужик ушел купить еще вина.

Тут я напрягся.

– Пузырь полез на глухонемую.

(Ух ты.)

– Глухонемая что-то невнятно «мурлыкала» да лопотала…

(Пыталась вырваться.)

Заинтересованность на моем лице сменилась сдержанным ожиданием.

– Заморгала лампочка.

(У глухих лампочка вместо звонка.)

– На пороге муж с бухлом.

У меня зачесался нос.

– Глухая знаками растолковала мужу: дескать, гость такой-сякой! Козлина бухая! Свинья! – ее ИЗНАСИЛОВАЛ!

Здесь я засопереживал.

– И тут глухонемые взялись ругаться.

(Ништяк.)

– Ругаться – между собой.

(Уже горячо.)

– Пузырь сидел, сидел (а телек у глухих без звука). Сидел, сидел…(Телек без звука.) Да и заскучал Пузырь.

(Заскучаешь.)

– Да пошли вы! – распетушился Пузырь. – На фиг! Козлы!

– Цирк, – согласился я.

– Разобиделся Пузырь. Встал – и свалил.

(Пузырь сбрешет – недорого возьмет. Отдельные индивиды склонны преувеличивать.)

– Пузырь сам рассказал, – заверил Юра.

– Теперь и я в курсАх, что телевизор у глухих без звука, – сказал я.

ГОЛУБЬ СОРВАЛСЯ и камнем выпал из вентиляционной трубы. Крылья болезненно скрючены, как бы заломлены.

Он уткнулся клювом в промасленный пол гаража и теперь лежит. Тут же опустился к нему другой сизый, затем еще один. Обе здоровые птицы нервно засуетились в полуметре от упавшего товарища.

Кругом хаотично перемещались рабочие люди, угрюмые КамАЗы сотрясали и отравляли дизелями воздух. Обеспокоенные птицы так и не решились подойти ближе к подранку. Затем они взлетели на подкрановый рельс и уже глазели оттуда.

Обреченный голубь остался один. Он сложил крылья, поднял голову. Подранок не мог встать на ноги и смотрел на происходящее смешение людей и механизмов смиренно. Казалось, он был спокоен. Я не ведаю его дальнейшую судьбу: когда я вернулся с задания, на полу гаража его не было.

Смирение в глазах обреченной птицы впечатлило. И еще въелось в память беспомощное падение: как-то кубарем, как небрежно брошенная чьей-то холодной рукой ненужная кукла. Мертвое и живое соседствуют. От скорбного до восторженного только шаг.

Мы, люди, рождаемся в мире неидеальном. Но нас не удручает присутствующий монохром. Ведь мы существа, наделенные уникальным даром: мы все по сути художники, способные по собственным лекалам раскрашивать окружающий мир.

Я все о крылатых. Кстати, да. Я хотел бы договорить свой «трактат» о стезе писателя. Как я представляю.

Два простейших условия, чтобы стать Великим писателем. Два даровых совета от автослесаря.