Геннадий Колодкин – ОДЕРЖИМОСТЬ (страница 1)

Геннадий Колодкин

ОДЕРЖИМОСТЬ

ОДЕРЖИМОСТЬ

Геннадий Колодкин

Год 1989

Перестройка! Перестройка! Я уж перестроилась:

у соседа HUI большой – я к нему пристроилась!

(Фольклор)

АВТОКОЛОННА 1686. Ее знали волгоградские водители как «Дикую дивизию». Это название шло от простейшего факта. В прежние времена директором автопредприятия был осетин.

В 1989 году я трудился на этом предприятии в должности слесаря по ремонту автомобилей «КамАЗ». Мои табельный номер значился под цифрой 537.

К моменту моего появления в этих прокопченных дизельной гарью стенах за текущий год сменился четвертый мастер. Последний, заметить не лишнее, уволился поспешно без отработки.

Из почитаемых лиц тут значились только «папа» (иначе – директор) и бригадир. Начальники иных рангов для нас, слесарей, как бы отсутствовали.

Существовала традиция, согласно которой новичку в бригаде присваивалось прозвище. Клички отличались изощренным многообразием:

Толстый, кабан, пузановский, лохматый, придурок, рыжий, жирный, старый, фома, е-козел, хитрый лис, леопольд, удод, пузырь, гусь, аполлон, челентано, поплавок…

«Пусто один» – кличка, принадлежавшая мастеру. В пору, когда наш мастер еще был слесарем, его правый глаз пострадал от осколка разбиваемого кувалдой подшипника. И вот теперь на месте глаза красовался стеклянный протез.

Изобретались сии причудливые именные формы исходя из едва уловимых внешних либо внутренних признаков. Моя кликуха сложилась не сразу, а по истечению времени. Потребовалось, чтобы чумазый народ ко мне присмотрелся. «Гимназист» – таким теперь было мое имя. Но чаще ко мне обращались проще – Генас.

Кличка закрепляется, и ты уже становишься носителем идентификационного образа через ярлык. Твоя человеческая сущность остается сугубо твоим достоянием, окружающих же удовлетворяет твой лейбл. Так для коммуникации проще. Это часть модификации окружающего мира посредством отсечения его частных подробностей.

Итак, «Гимназист» – я повторяюсь, это был мой отличительный знак, мое второе от рождения имя, которое возникло в атмосфере тучных запахов среди тяжелых грузовиков. Имя, в котором вибрировала явственно и слышалась даже глухому, слабо сдерживаемая неприязнь к чужаку.

Спросите, за какие грехи? Да все закономерно и справедливо. В бригаде я был единственным слесарем с высшим инженерным образованием. Людям без диплома, я подмечал, бывает сложно выстраивать отношения с «альбиносами» типа меня. Людей можно понять. Подобные мне индивидуумы вносят дискомфорт в чужое вялотекущее бытие.

МИСТИКА.

Я смотрю на числа: 1989 и 1686… Вам, читатель, это соседство о чем-то говорит? Вряд ли. Зато меня толкает на забавную импровизацию.

Если в первой группе цифр перевернуть цифры девятки, то обе группы приобретут внешнюю схожесть:

1689 – 1689.

Совпадение. Нечто мистическое. Я чел несуеверный. И в данной ситуации без комментариев. Для меня это стихийное обстоятельство. Случайное совпадение.

ГОД 1989 ознаменовался моим появлением в автоколонне 1686. Я – специалист с дипломом инженера – вдруг очутился в среде простых работяг. Это выглядело явлением белой вороны средь воронья. Факт аномальный и к тому же дерзкий. Я был не в своей тарелке, как в таких случаях говорят. Ощущал себя недоразумением в чужой среде. Идея чужести витала в воздухе гаража. Ее ощущали все: как я сам, так и мои сослуживцы.

Кто такой я? Бывший инженер. Бывший руководитель производства. Вчерашний журналист. Личность с творческими амбициями. Романтик среди прагматиков. Словом – чудак еще тот. Искатель приключений на свою задницу. К тому же неисправимый мечтатель.

В довершение всего, я не предал забвению прежние намерения. Что выглядит вдвойне неуместно. Облачившись в новый социальный статус и продолжая упорствовать, я в свободное от работы время продолжаю практиковать фотографию.

Фотография для меня – инструмент познания мира. Как телескоп для астронома. Или микроскоп для ботаника. Но это совсем не та фотография, представление о которой имеет подавляющее большинство людей. Это другая. Иная. Мной открытая. Это МОЯ фотография.

«Дурная голова ногам покоя не дает» – сказано про меня. И только выпадает свободный денек-другой, как я практикую черно-белое ремесло. Фотографию трудно не любить. Искусством фотографии невозможно пресытиться. Особенно, если фотография – твоя вторая натура.

В ПЕРЕРЫВЕ я и Колька Толстый курим в беседке. Точно голубки на карнизе, мы сидим на спинках лавочек, свесив увесистые башмаки.

Когда о сокровенном думаешь, непременно стоит болтать ногами. Так поступают дети. Так полезно для ног. Ягодичные «бицепсы» массируются ритмично.

Ритм способствует процессу умозаключения. К тому же ускоряется рабочее время. Рабочее время всегда против нас. И ритм его как бы спрессовывает.

Уплотненное время занимает меньший объем в пространстве. Это уже Альберт Эйнштейн. Его теория относительности. С евреями не поспоришь. Короче, время бывает разное. Время, которое мое, волнует меня.

Мы, люди, с момента рождения автоматически включены во всеобщий Регламент, где есть одно условие: делай как предписано, и ты получишь возможность просуществовать относительно комфортно такой-то промежуток времени; если твой ответ «нет», скрытый механизм остановит Программу, и предоставленный тебе временной отрезок скукожится.

Программу невозможно изменить. И мы, благоразумные представители животного царства планеты Земля, из поколения в поколение выбираем одно и то же: то, что нам подсказывает наш животный инстинкт. Мы соглашаемся на жизнь не по собственным правилам. Но, согласившись жить по правилам, придуманным другими людьми, мы унаследуем вместе с тем несвободу. И, обретя зависимость, мы скоро начинаем задумываться, как эту преграду перехитрить.

Так рождается действо, которое люди называют творчеством. Творчество есть попытка перешагнуть Черту. Кто однажды эту незримую линию преодолел, тот меня услышит.

Вместе с творчеством пробуждается вторая жизнь индивидуума. Рождается второе «я». Как вторая сущность. Две субстанции начинают параллельное существование. Некий симбиоз. Так среди людей обыкновенных появляются сложные люди.

ВОСПРИЯТИЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ, когда находишься на нижних этажах социума, гораздо запутаннее для ума, чем когда ты обитаешь на верхних уровнях человеческого термитника. В низинах человеческого сообщества образ происходящего замутненный, выглядит нечетким. Это слишком животрепещущее и неоформленное впечатление от прямого контакта с реальностью. И нет под рукою трафаретов из слов, чтобы описать это, ибо такие исследования никто там не проводит, там практически нет исследователей.

Но главное даже не в том. Всякий, даже самый непредвзятый наблюдатель, здесь пребывает внутри живой событийности, калейдоскопически мельтешащей перед его умственным взором. Большое видится на расстоянии, но не в данном случае. Не в варианте с мерцающей перед глазами картинкой жизни.

Пролетарий не способен описать свои чувства не потому, что ему недостает аналитических навыков, а по причине, что образ реальности, если смотреть на него с позиции низа и глазами низа, невообразимо засорен подробностями и потому расхожим литературным методикам недоступен.

Этажами повыше та же картинка выглядит проще и благообразнее, и потому там у сочинителей легче прорезается повествовательный дар. И оттого только там и обитает пишущая многоликая братия. Но пишут они уже о другом.

– СПИШЬ В ОГЛОБЛЯХ! – напарник вернулся. Перерыв окончен. Николай поглядывает на часы. Я подхватываю инструментальный набор под мышку:

– Пошли работать? – как бы интересуюсь, проявляя рабочий энтузиазм.

– Иди – работай, – парирует Николай. – Ты ведь знаешь, как я люблю работать.

Это юмор. Такой прикол. Под словесными знаками всегда прячется второе дно. Главное всегда в тени. Вот почему существует фраза «читать между строк». Работу же Колька Толстый знает получше меня. Практически я у него как стажер.

В гараже наша бригада расходится по рабочим точкам. Бригадир отдает слесарям напутственные распоряжения.

– Мишка, есть такой болт? – Колька Толстый демонстрирует перед Кормилкиным смятый болт.

– Да откуда у нас, – пожимает плечами Мишка Кормилкин. На лице Толстого озабоченность. Придется обращаться к Фомичу.

ФОМИЧ. Кличка Старый. Токарь. Старый пьяница. Способен работать в сильнейшем опьянении. Скоро на пенсию. Сетует на пустую судьбу, жалуется на собственных детей. Трезвый стеснительный. Трезвый от станка не отходит. Больной – глотает горстями таблетки. Когда выпьет, начинает со всеми ругаться и всех материть.

Есть у меня такой болт, – подкалывает Кольку слесарь по кличке Сачок, – но он у меня собственный, и стоит три рубля.

Колька Толстый отправляется в токарку к Фомичу. Похоже, это надолго. Пока найдет Фомича, пока Фомич выточит болт. Меня он оставляет «за старшего». Мне придется себя чем-то занять. Благо, моя зарплата от производственных мелочей не зависит.

И я обращаюсь к секретной записной книжице, что покоится в моем нагрудном кармане: так я собираю впрок сырец-материал жизненных наблюдений.

ДЯДЯ ФЕДОР. Кличка – Сачок.

Лишен шоферских прав за пьянку. Когда выпьет, совсем не хочет работать.

В деревне у его деда свой дом, где они выращивают ранние помидоры – деньги есть. Лучшие времена – когда он работал на ЗИЛе и имел левые доходы: продавал частникам уголь, помогал браконьерам и т.п.