Геннадий Колодкин – НЕСУН (страница 3)
Хрен с ней, с секретностью и незаконностью, наше дело телячье – обосрался и стой. Пусть у наших «боссов» болит про то голова. Наши головы болят лишь о зарплате, лишь о том, чтобы работу не потерять. Так устроена теперь жизнь. Ее так устроили те законники, что сидят в правительстве и в парламенте. Это их вина. Это совсем не наша вина. Это их «заслуга», что наше дело стало телячьим, что души наши загнаны страхом в углы сознанья, что мы заложники уродства реформы, что мы не люди… что мы безлики, что мы бесправны, что мы холопы… что мы готовы на все ради жалкой зарплаты… боже мой, кем мы стали, на кого похожи! Достоинства наши растоптаны, права наши попраны, протест наш сломлен – он ныне умирает медленно в нас, внутри. Беззаконие царит вокруг. А мы, простые смертные, – вне закона. Любой наш протест расценивается как преступление. Скажи только вслух: «Я человек! я желаю жить по-людски!» И ты станешь преступником в ИХ глазах. Ты будешь немедленно выдворен – тебя снова встретит голодная улица. Тебя встретит осуждение твоих же товарищей. Ты будешь отвергнут всеми. Такие наступили времена. Такой стала Россия. Она была Гулагом 70 лет. Большое мафиозное царство.
Забыться. Залиться водочкой. Не думать, не задумываться над сутью вещей. Уподобиться идиоту. Назвать себя крысой, закопаться с головою в земляную нору – и с тем жить. Да, горе человеку родиться в России думающим.
В случайном разговоре проболтался о производстве, теперь переживаю, вдруг моя болтливость обернется для меня бумерангом по голове. Вот уж не знаешь, где потеряешь, а где найдешь.
Трудно не проболтаться, когда толком не знаешь, о чем можно говорить, а о чем нельзя. Излишняя засекреченность приводит именно к таким последствиям. Ведь нам запретили говорить лишь об особенностях технологии, но не запретили говорить о самой продукции, успокоив, дескать, наше производство вполне легальное, лицензионное. К тому же о подробностях знают десятки людей.
Никто из работников не желает того, чтоб предприятие прикрыли, это ясно. Но эти же работники совершенно не представляют механизм, посредством которого предприятие способно безмятежно и продолжительно существовать. Вина, конечно, на плечах самого руководства, заблаговременно не сумевшего создать надежную легенду о перспективах своего предприятия, как лекарство от случайной болтливости персонала. Вероятно, их надежды только на силу связей, на вес попечителей в коридорах власти. Но дело то в том, что эта сила, эта власть сегодня выглядит ненадежной, шаткой. Малейшие серьезные перемены в большой политике и вся эта ликероводочная «бодяга» затрещит и начнет разбегаться, бросая на произвол людей, то есть нас.
Глава 2
Стиль работы следующий:
в субботу завозят спирт, заливают емкость (кроме охраны никто не видит). Отбирается минимальное число людей, которые примут участие в розливе. Остальные работники («не свои») распускаются в отгулы без объяснения причины. Ворота цеха запираются, охранник стоит у дверей, впуская только лиц, предусмотренных списком. Погнали. Гоним смену-две, пока не выгоним емкость. Продукция запирается на складе. Следы производства уничтожаются: выносится стеклобой, моются полы, емкость для спирта заполняется водой. Цеху снова придается вид недействующего. Готовая продукция со склада по прибытию крытой машины загружается теми же людьми, что принимали участие в розливе. Все делается быстро, спешно, четко. Знают об этом, я повторяю, только «свои люди», отобранные в свое время по взаиморекомендациям. Я до сих пор удивлен, как я оказался среди «своих»? Впрочем, я не собираюсь разглагольствовать о производстве по округе – зачем? – мне это совсем не в пользу, не в выгоду. Итак у каждого. Мы повязаны после первого подпольного розлива. Когда-нибудь эта история закончится. Эти записи станут литературным сюжетом, рассказывающим о временах и нравах похабной Реформы. Все это бесспорно материал-сырец для последующей литературы. Потому что люди, нарушающие Закон, не виновны. Потому что виновником выступает сегодня общая неразбериха.
Фомич, бригадир, собрал нас четверых наладчиков и объявил, изъяснясь строго: «Воровать нельзя! За хищение буду увольнять!» Мы уяснили.
Через пару дней Фомич снова собрал нас: «Водку домой возьмете?» Мы: «А сколько можно?» Фомич выдал каждому по две поллитры, заметив, что за вынос он не в ответе. Мы уяснили: воровать без разрешения начальства грешно.
Скоро мы заметили, что воруем не только мы, но и сама охрана: в ящиках, что мы грузили в машины, то и дело не доставало бутылок. Благо, что никто не вел счет сколько было разлито бутылок, сколько разбилось в машинах конвейера. Считать до точности тоже «грешно»…
Фомич – любитель «заквасить». Когда он выпьет, он добр. Он хитрый жук. Он тертый калач. Считаю, что у Фомича мне будет чему поучиться. На жизнь он смотрит глазами корыстными.
Собственно, все справедливо: мы обманываем государство, которое обмануло нас. Вор у вора дубинку украл…
Крадут друг у друга все. Газеты, в которых я работал, обкрадывали умы читателей. Правительство реформаторов бессовестно обобрало свой несчастный народ. Америка потрошит Россию. Довольно примеров: крадут друг у друга все. Такова сложившаяся общественная мораль. Естественные нравы противоречат абсолютно пунктам Конституции на бумаге. И глупыри еще пытаются искать справедливость в строках и меж строчек этой бумажной туфты. Люди обитают реально вне законности. Законы можно «защищать», но ими нельзя воспользоваться. Мало того, в реальной жизни людей законы просто вредны. Лучшие законы те, по которым живут Фомичи: слова это одно, дела это другое. Слова придуманы для прикрытия дел.
Мой отец был моралист-маразматик. Всю жизнь он такой. И он не пришел ни к чему. Жизнь посмеялась в открытую над его ошибками. Но он был упорен, упрям – и жизнь в финале лишила его дара речи.
Людям нужны естественные законы, а не фальшивка-мораль. Людям лгали 70 лет – люди стали слепыми идеалистами. Теперь они поспешно исправляют свои ошибки, наверстывая упущенное.
Заводы, где я когда-то трудился… Чем отличаемся мы-вчерашние от мы-сегодняшних? Можно восстановить воспоминания, сравнить. Чем? Пожалуй, вот чем: в нас появилось явное желание зарабатывать – работать, увеличивая свои доходы; мы стали в этом смысле гораздо активнее, ибо перед нашим взором появилась возможность. Мы желаем быть хозяевами собственного положения. Мы еще во многом рабы. Но мы уже во многом свободные люди. Раб и свободный – в этом разница. И мы будем драться именно за такую свободу. За свободу, что улучшает нашу жизнь. Работа наша становится все осмысленнее. Работа не ради работы, не ради Абстракции (как было вчера) – но работа ради благополучия нас и наших семей. Реформа сломала социалистические «потолки». И поделом.
Но мыслят так далеко не все. Еще много среди нас таких, что ждут коммунистического возврата. Они хотят обратно довольствоваться благополучием нищих, хотят уравниловки – в ней они привыкли усматривать справедливость и нравственность. Они соскучились по Розовым Обещаниям – они дети Лжи. Они хотят посылать начальство что помельче на хуй – им же внушали, что они гегемоны. Они хотят вернуться в свою страну Гегемонию: там можно без оглядки пьянствовать у станка, там можно работать щадя живот. Там юность их, там они выросли и там состарились – и они желали б Туда снова вернуться. Их много.
Новый стиль – доля сильных, инициативных людей. Стиль этот стимулирует инициативу людей. И тем прекрасен. Нынче ценится не способность к тупой работе – а способность к активности, котируется гибкость ума. Ценится только то, что приносит реальную пользу и выгоду. Стиль этот рационален и прагматичен. И не позволяет людям создавать ненужные вещи.
Вчера, в честь женского Дня, «квасили» в мастерской… Фомич неплохой мужик, я это подозревал, у него я наверняка чему-нибудь да научусь. А научиться бы не помешало отношению к жизни. Я хотел бы спуститься ближе к земле, сбросить свой задрипанный идеализм, перестать витать в облаках выдуманной мною реальности. Ведь люди живут по простым законам, живут для себя, ради себя, ради своих семей; люди никогда не жили, не живут и не собираются жить ради Светлой Мечты. Все это было напускное и ложное, все это существовало в словах, и Реформа осуществлена в России, чтобы сбросить именно эту ложную пелену с наших глаз. И я хотел бы научиться у людей, которые давно уже живут без пелены на глазах: они естественны, я знаю, они правы, только они правы. К тому же только их житейский незамысловатый опыт и рождает мораль грядущего дня: и в той морали люди не живут ради непонятного Светлого Дня, не тратят понапрасну силы ради неосуществимого.
В моем доме теперь появилась водка, а в кармане первый денежный аванс. Мы служба наладки – мы элитные кадры предприятия, мы знаем секреты предприятия, мы эти секреты храним – за это, как награда, и водка и аванс, который выдан далеко не всем. Мы те, благодаря которым предприятие существует – те (к сожалению ли?), кто первыми нарушает Закон, потому что этот закон далеко неправильный, потому что с таким законом людям невозможно прожить. Такое время, такое уродство жизни: и мы обходим сие уродство, оставляя искусственные неудобства юродивого бытия далеко в стороне.