Геннадий Колодкин – НЕСУН (страница 2)

Фомич сходу нашел методы борьбы с нами. Арсенал Фомича прежде всего включал грубость и раздраженную интонацию для затыкание ртов ретивых (мы сразу усвоили: мы отныне немы, как рыбы. Это-то и коробит, вызывая протест). Словом, то был деспотизм, подавляющий на корню всякое инакомыслие и встречную инициативность.

Гнилая личность, этот Фомич. Если с ним поссоришься – загноит, не сомневаемся мы. И потому опасливо соблюдаем дистанцию. Чтобы нам здесь выжить, следует себе сказать раз и навсегда: что мы глупы, что мы быдло, что мы здесь никто и ничто. И выживем – отказавшись от прежних прав – прав называться людьми вообще.

Прав Иван, говоря, что шибко умных здесь не любят. «Умных» – в буквальном смысле этого слова. Их это бесит. Рядом с умными они, эти горе-начальники, чувствуют себя не на высоте. Глупое нуждается в глупом фоне. Низкое нуждается в низком. Серое обожает только себе подобное. Это так и еще раз так. Это – Россия. Это страна низколобых. И дернул же меня рогатый здесь родиться. Здесь все, что я ни делаю, все не так. Было не так. И будет не так. И как ни тужься – перекраситься под низшее мне не удастся. И только в этом моя вялотекущая во временном пространстве беда. (Аминь).

Испуг имеет переходные свойства: страх Ивана прилип и ко мне. Я стал боятся гнева этих людей. Я провел вечер в мыслях об этом.

Возможно, мою индивидуальность люди воспринимают как мою насмешку в адрес их слабостей. Это совсем не так, люди торопятся в оценках меня. Я пока не умею переубеждать их в обратном. При этом я не перестаю удивляться, что в людях так много, слишком много недостатков и слабых сторон. И хуже всего, что люди не умеют на сей факт обращать внимание. Они сразу становятся в позу обиженных и торопливо начинают атаковать «обидчика». Я не успеваю закончить мысль, а отрицательная оценка в мой адрес уже работает в их умах, превращаясь в глупого, кровожадного монстра: меня сторонятся, как чумного, меня боятся, словно я стукач-предатель, за моей спиной смеются над моим «чудачеством» – ведь все высокое, нравственное, относящееся к разрядам морали, люди воспринимают как чудачество.

О, люди, вы примитивны как черепаха, вы изворотливы как хамелеон, вы ядовиты как яд гадюки… вы причиняете мне только боль. Вы обижаетесь за то, что, как вам кажется, я вас совсем не люблю. А за что вас любить? И все же я вас люблю. Сам не знаю, зачем и к чему. (Я не могу приспособиться к людям).

Цепь конфликтов, которые мне не удается пока уладить… Надо бы взглянуть на себя в зеркало: в чем тут дело? Ответа не знаю. Но знаю одно: во мне есть сила. Может в ней ответ? Может я похож на индюка в курятнике? А может на медведя среди собак? Внешнее проявление таких сомнений – меня клюют, на меня рычат, ощетинив загривки, меня боятся.

Должно быть Бог ко мне милосерден, коль столь напастей свалил мне на голову. Это его экзамен, его забота. Я благодарен. Я оправдываю его надежды.

Нельзя пресмыкаться, пресмыкаться, пресмыкаться всю жизнь и вдруг – стать орлом. Нельзя быть орлом – и пресмыкаться, пресмыкаться всю жизнь. Тут или – или. Да или нет. Есть или нет. Бескомпромиссно. И безапелляционно. Тут жесткий выбор. Выбирай, всякий из нас, людей.

Металл ломается, если его гнут то в одну, то в противоположную сторону. Вывод: не позволяй себя гнуть.

Со мной работает Иван, о котором я уже успел прежде упомянуть. Так вот, у него проблемы. Причины для этого есть. Он не симпатичен внешне, в разговоре он утомляет болтливостью. В его руках все «горит»: за что не возьмутся руки Ивана, то будет поломано. Но хуже того вдвойне, что он заискивается перед начальством, делая вид паиньки. Впрочем, говорю я сейчас совсем не об этом, а про то, что Иван стал на ликерке человеком опальным. Все шишки от начальства – Ивану. Все злые шутки – в адрес Ивана. Все, что отныне связывается с его именем, приобретает опальный статус. И люди это сразу схватили умом, почувствовали инстинктивно. Позже остальных понял это и я. Позже – потому что я и пришел на ликерку позже. И испытав на собственной шкуре воздействие указанного эффекта, я тоже, как и другие, все чаще теперь сторонюсь столь не выгодного для себя соседства. Вначале мы трудились с Иваном в паре – теперь я стараюсь выполнить любое поручение один: я избегаю негативной близости чужой опалы. Сегодня я уловил это чувство отчетливее – и вспомнил свои напрасные попытки прижиться в газете (Я был гоним. Я восставал. Я стал опальным)… Стайная психология: когда вожак избирает жертву, вся стая подчиняется его воле. Таков закон стайных существ.

В защиту Ивана скажу: Иван не глуп, он даже по-своему одарен. Что до слесарной практики – так то наживное. Но… Но стая уже ощетинилась.

Оппонент Ивана – бригадир Фомич. Старый маразматик и бездарный организатор, сидящий не на своем месте. Вот и мотив опалы – он прост, он примитивен, как чувство зависти.

(Зависть. Вот уж не предполагал, что эта поведенческая мотивация у коллективных людей чуть ли не самая важная. Зависть – главный возбудитель коллективных коллизий).

В отличие от Ивана, я научился обманывать этих кретинов. Надеюсь, это продлит мое «сотрудничество» со старыми недоумками, с разными негодяями и сволочами прочих мастей.

Тут даже не обман с моей стороны: тут мое абсолютное равнодушие. И осознание: этот мир нельзя изменить. Словом, я просто изолировался от него невидимым бастионом, что находится с недавних пор внутри меня. Я огорожен, я защищен.

Я стараюсь говорить им только то, что им будет приятно услышать. Я стараюсь не возражать. И я не лгу самому себе, не кривлю душой, не холопствую – так я игнорирую их всей душой. Равнодушие спасает от них меня. Я настоко формален, что им меня не скоро понять.

Свобода это мечта, которая движет нами, и к которой мы, люди, не способны прийти. Мы не свободны от окружающих, от зависти к чужим успехам; мы не свободны от своей мечты, от бесконечных попыток оседлать настоящий и грядущий дни. Мы вообще о свободе имеем смутные представления, и потому порой и сами не ведаем чего хотим, за какие грехи страдаем. Мы рвемся куда-то вверх – а мечемся по хаотической горизонтали; мы с каждым новым кругом касаемся той догадки, что клетка нашей несвободы не имеет изначально дверцы. И наконец нас озаряет такое открытие. И вот мы уже мечтаем не о свободе – а о покое. И вот уже мы грезим прекратить бессмысленную лихорадку погони.

Долг, задача, цель – я вижу, у людей отсутствуют подобные понятия напрочь. Когда я говорю об этих вещах кому-то из них, они смотрят на меня бессмысленными глазами, совершенно не воспринимая мои слова, потом за моей спиною иронически смеются в мой адрес.

При этом они часто с огорчением говорят, что круг, в котором человек родился, нельзя разорвать, что они не знают людей, прорвавших круг. Я не верю им. Я думаю, что вина непрорвавшихся в них самих – они не пытались, не посвящали целиком себя этой задачи, и Круг одержал победу над ними.

Да, причина этого – причина, что живет внутри нас – психология уровня, в котором человек родился и был воспитан. Да-да, психология уровня: привычка к неудобствам уровня, адаптация – а за нею снижение воли к прорыву. Только эта причина, только эта. Неверие в победу, неверие в себя, отсутствие инстинкта борьбы, отсутствие чувства здоровой злости, усталость с возрастом, неумение организоваться для ведения затяжной войны, а самое главное – нелюбовь к войне, снисхождение к людям, к человеческим слабостям, подстройка под большинство – этакий губительный комфортизм…

Круг можно прорвать, и я продолжу это занятие. Это не самоцель – это метод достижения очередной и, возможно, главной Истины: только прорвавшись выше можно обернуться назад и сказать внятно о Ней. Ради Истины. Ради истинных строк. Ради смысла собственной жизни. А я всегда желал прожить свою жизнь со смыслом.

Сомнительное предприятие, где я теперь нахожусь. Обстановка тотальной подозрительности и секретности. Люди боятся сказать лишнего, боятся друг друга, боятся стукачества среди друг друга. Вчера пообещали зарплату, был выходной, люди приехали исключительно из-за зарплаты; приехали, собрались в раздевалке и ждут, не зная, дадут или не дадут, а подойти к начальству боятся. Проходит полчаса, час – все сидят, все понимают, что глупо, но поинтересоваться никто не решается. Так все зашуганы, так люди друг на друга нагнетают необоснованный страх. Я не выдержал и пошел к самому управляющему – чтобы вернуться в раздевалку с вестью: «Не ждите, не будет зарплаты». Люди молча стали расходиться. У многих из них нет денег уже давно, у кого-то нет денег даже на сигареты. Их лица понуры, но протест вслух никто не высказывает. Смирение, запуганность, надежда на одно, что покорность все-таки лучше, чем варианты иные. Боже мой! какими мы стали! какими нас сделала перестройка! Как мы унижены! Как мы растоптаны!

Подробности об этой фирме мне неизвестны. Известно только то, что иной раз проскочит из чьих-то уст. «Я догадывался, что тут замешаны большие люди, но я не предполагал даже, что тут замешаны ну очень! большие люди». Реплика заставила меня задуматься. Она имела основу.

Цех по розливу водки. Цех в стадии наладки и пуска. Цех легален. Была комиссия из санэпидемстанции, оставила замечания, которые мы теперь устраняем. Официально – мы предприятие в стадии пуска. На деле – мы предприятие действующее. В этом нюанс, который дает нам возможность иметь доход. Очевидно, мы не платим государству налог. Такова догадка. Остальное мне неизвестно. Я только вижу, что деятельность предприятия скрывается тщательно. Подробности известны лишь очень узкому кругу.