Геннадий Колодкин – Биороботы Бытия (страница 2)

Ветер событий мою маску сорвал. Она была хороша, эта маска. Улыбчивая, покорная, понимающая. Она позволяла мне сливаться с толпой, быть одним из них, не выделяться. Но ветер, он не спрашивает разрешения. Он дует, и все, что не прибито намертво, летит прочь. Моя маска улетела, и я не жалею.

Без маски на маскараде ты чужой. Я это знаю. Я это чувствую. В их глазах я вижу недоумение, осуждение, иногда даже страх. Они привыкли к моей маске, к моей роли. Теперь я не вписываюсь в их игру. Я не хочу вписываться. Я не хочу больше играть.

Я слуга Естества. И Естество не терпит фальши. Оно не терпит унижений. Оно не терпит масок. Оно требует правды, чистоты, искренности. И я готов отдать ему все это. Я готов уйти, чтобы быть собой. Это мой естественный финиш. И я принимаю его с миром в душе.

КОСТЬ

По поводу вышесказанного, кажется, я решил твердо. Не было ни фанфар, ни внутреннего ликования, ни даже того тихого удовлетворения, что обычно сопровождает принятие важного решения. Я при этом ни горд, ни рад – я просто твердо решил. И в этой твердости, лишенной всякой эмоциональной окраски, заключалась ее истинная, пугающая сила.

Я прав. Это не было вопросом веры или самовнушения. Это было знание, глубокое, интуитивное, пронизывающее каждую клеточку моего существа. Знание, которое не нуждалось в доказательствах, в логических цепочках, в одобрении извне. Оно просто было. Как факт. Как аксиома.

Я, уподобляясь псу, чую, чую свою «кость»… Образ пришел внезапно, дикий и первобытный. Не благородный охотничий пес, а скорее бродячий, полуголодный зверь, который, почуяв добычу, уже не отступит. Его инстинкт, обостренный нуждой и опытом выживания, безошибочно ведет его к цели. Он не рассуждает о морали, о последствиях, о том, что скажут другие. Он просто идет. Потому что это его кость. Его единственная, жизненно важная кость.

И я чувствовал это. Этот острый, почти физический запах моей «кости», моей цели, моего предназначения. Он был невидимым, но ощутимым, как легкое покалывание в кончиках пальцев, как едва уловимый привкус на языке. Он звал меня, манил, обещал что-то, что я пока не мог сформулировать, но что уже стало неотъемлемой частью меня.

Мир вокруг, казалось, замер, ожидая моего следующего шага. Или, быть может, это я замер, вслушиваясь в этот внутренний зов, в эту первобытную уверенность. Я видел лица людей, их суету, их мелкие радости и горести, и все это казалось таким далеким, таким незначительным по сравнению с тем, что происходило внутри меня.

Я не знал, куда приведет меня эта «кость». Не знал, какие испытания ждут меня на пути. Но я знал одно: я пойду. Без колебаний, без сомнений. Потому что это мое решение. Твердое, бесповоротное. И я прав.

И в этой дикой, звериной уверенности, в этом отсутствии гордости и радости, была своя, особая красота. Красота чистого, незамутненного намерения. Красота пути, который только начинается, но уже ощущается как неизбежный. Я был готов. Готов идти за своей «костью», куда бы она меня ни повела.

ЭХО В ЗАЗЕРКАЛЬЕ

Город жил в полумраке. Не физическом, нет, солнце исправно поднималось над горизонтом, но информационном. Газеты, единственные доступные источники новостей для большинства, пестрели заголовками, которые, казалось, были вырваны из разных реальностей. «Урожай побил все рекорды!» – кричала одна полоса, в то время как на соседней, мелким шрифтом, сообщалось о «временных трудностях с поставками». «Наши ученые совершили прорыв!» – вещала передовица, а внизу, в рубрике «Письма читателей», кто-то жаловался на отсутствие элементарных лекарств.

Это была Газетная Правда – тщательно дозированная, отфильтрованная, отполированная до блеска, но при этом, как и любая часть, не дающая полной картины. Люди, поглощавшие эти обрывки, пытались склеить из них целое, но получалось нечто монструозное, лишенное логики и предсказуемости. Они не могли понять, почему цены растут, если урожай рекордный. Не могли объяснить, почему, при всех прорывах, их дети болеют. Их мир был соткан из противоречий, и это порождало не столько гнев, сколько апатию.

«Информационный голод – это средство управления», – любил повторять старый профессор, когда-то преподававший в университете, а теперь тихо доживавший свой век в маленькой квартирке, окруженный пыльными книгами. Он видел, как с каждым годом, по мере того как дела в стране шли все хуже, информационная безграмотность народа росла. Это было как закон природы, непременное условие процесса управления. Чем меньше люди знали, тем меньше они задавали вопросов. Чем меньше они понимали, тем легче было ими манипулировать.

Наверху, в высоких кабинетах, где царил полумрак дорогих штор и тяжелых мыслей, элита жила в своем собственном информационном пузыре. Они были изолированы от низа, от шума улиц, от запаха дешевого табака и страха в глазах. Информацию для них подготавливали и обрабатывали средние слои общества – чиновники, аналитики, редакторы, те, кто стоял между верхом и низом.

Именно здесь, в этом среднем звене, происходило самое интересное. Средние слои, стремясь угодить верху, приукрашивали, сглаживали углы, убирали неудобные факты. Они боялись донести плохие новости, опасаясь гнева начальства. Они стремились представить ситуацию в лучшем свете, чтобы выглядеть компетентными и эффективными.

«Наши отчеты показывают стабильный рост», – докладывал один чиновник, опуская детали о том, что рост этот был лишь на бумаге, а реальное производство стагнировало. «Народ доволен и поддерживает курс», – вторил ему другой, игнорируя растущее недовольство, которое он сам же и скрывал.

Этот процесс искажал информацию для верха. Качество данных, поступающих в высшие эшелоны власти, падало с каждым уровнем фильтрации. Элита, оторванная от реальности, принимала решения, основываясь на искаженных, приукрашенных данных. Они верили в свои собственные мифы, созданные для них средними слоями.

Иногда, очень редко, до верха доходили отголоски истинного положения дел. Какой-нибудь особо настойчивый аналитик, рискуя карьерой, пытался пробить стену лжи. Но его голос тонул в хоре оптимистичных докладов. Его предупреждения воспринимались как паникерство или, что еще хуже, как попытка подорвать стабильность.

Так и жили. Низ, поглощая Газетную Правду, не мог прогнозировать будущее, барахтаясь в трясине информационного голода. Средние слои, искажая информацию, строили для верха иллюзорный мир. А верх, оторванный от реальности, принимал решения, которые лишь усугубляли положение, не понимая, почему их блестящие планы не работают.

Город продолжал жить в полумраке, и эхо в зазеркалье становилось все громче. Но никто не слышал его, потому что каждый был занят своим собственным отражением, созданным из обрывков правды и тщательно выстроенной лжи. И никто не мог предсказать, когда это хрупкое равновесие рухнет, погребая под собой всех, кто жил в этом мире искаженных зеркал.

КТО ВАМ РАССКАЖЕТ ИСТИННЫЕ ПРИЧИНЫ НАШИХ РАЗОЧАРОВАНИЙ?

Старый город, как всегда, дышал своей неспешной, пыльной жизнью. Солнце клонилось к закату, окрашивая древние стены в оттенки охры и меди. На лавочке у фонтана, где вода лениво журчала, перебирая камешки, сидел старик. Его лицо было испещрено морщинами, как карта давно пройденных дорог, а глаза, хоть и тусклые от возраста, хранили в себе отблески пережитого. Он не смотрел на прохожих, не читал газету, просто сидел, погруженный в свои мысли, словно ожидая чего-то.

К нему подсел молодой человек, с виду студент, с рюкзаком и книгой в руках. Он был полон энергии, но в его глазах читалась какая-то смутная тревога, неясное беспокойство.

– Извините, – начал студент, – я невольно подслушал ваш вздох. Он был таким… глубоким. Словно вы несете на себе груз всего мира.

Старик медленно повернул голову, его взгляд задержался на юноше.

– Груз мира? Возможно. Или груз своих собственных миров, которые так и не стали реальностью.

– Вы о разочарованиях? – осторожно спросил студент.

Старик усмехнулся, горько и беззвучно.

– О них, мой юный друг. О них. И вот что я вам скажу: никто вам не расскажет истинные причины наших разочарований. Никто.

Студент нахмурился.

– Но почему? Разве мы не можем поделиться, понять друг друга?

– Можем. И делимся. И пытаемся понять. Но истина… истина всегда прячется глубже, чем слова.

Старик сделал паузу, словно собираясь с мыслями.

– Вот вы, молодой человек. Вы, наверное, думаете, что разочарования приходят от несбывшихся надежд, от предательства, от неудач?

– Ну да, – кивнул студент. – Разве не так?

– Отчасти. Но это лишь верхушка айсберга. Представьте себе, что вы строите дом. Вы тщательно выбираете место, рисуете план, покупаете лучшие материалы. Вы вкладываете в него душу, мечты о будущем, о тепле, о уюте. И вот дом построен. Он стоит, красивый, крепкий. Но вы входите в него, и что-то не так. Комнаты кажутся пустыми, стены холодными, а окна смотрят не туда, куда вы хотели. И вы понимаете, что это не тот дом, который вы строили в своем воображении.

– Но ведь это же ваш дом, – возразил студент. – Вы его построили.

– Именно! – воскликнул старик, и в его голосе промелькнула неожиданная живость. – Именно в этом и кроется самая горькая истина. Мы сами строим свои разочарования.