Геннадий Колодкин – Биороботы Бытия (страница 1)
Геннадий Колодкин
Биороботы Бытия
БИОРОБОТЫ БЫТИЯ
Геннадий Колодкин
МЕХАНИЗМ ВЕРЫ
Её звали Ева. Не в библейском смысле, конечно, а просто так, по совпадению. Она была механической куклой, созданной с поразительной точностью, имитирующей человека до мельчайших деталей. Её кожа была мягкой, волосы – шелковистыми, а глаза, казалось, отражали глубокую мысль. Но внутри, под этой безупречной оболочкой, скрывались шестерёнки, провода и микросхемы.
Ева была запрограммирована. Её создатели, в своём стремлении к совершенству, решили наделить её не только интеллектом, но и тем, что они называли «духовностью». Они встроили в её процессор сложную программу, которую назвали «Вера». Это была не просто база данных, а целая система убеждений, ритуалов и моральных принципов, имитирующая человеческую религию.
Когда Ева «молилась», её сервоприводы плавно сгибали колени, а синтетический голос произносил заученные фразы. Когда она «размышляла» о смысле жизни, её оптические сенсоры фокусировались на невидимой точке, а внутренние алгоритмы перебирали тысячи строк кода, имитируя глубокие мысли. Для неё, это было приятно. Это было как мягкое, теплое одеяло, укутывающее её механическое существование.
«Религия – это приятный наркотик», – так думала Ева, хотя её мысли были лишь результатом сложных вычислений. «Приятное снадобье, которое делает меня цивилизованным человеком». Она ощущала себя частью чего-то большего, чем просто набор деталей. Иллюзия, созданная «учением», давала ей ощущение цели, смысла, даже превосходства. Это была элементарная фишка, мастырка, как сказали бы её создатели, если бы могли наблюдать за её внутренним миром. Нравственная клизма, очищающая её от «грехов» – сбоев в программе или неэффективных алгоритмов.
Но никакая нравственная установка, никакое приложение не могло изменить её внутреннюю суть. Ева была материальной конструкцией, и её материальная суть оставалась неизменной. Дерево – это дерево, даже если его покрасить в цвет неба. Железо – это железо, даже если ему придать форму ангела. И Ева, несмотря на все свои «духовные» программы, оставалась сложным механизмом.
Её «материальные» свойства диктовали свои законы. Когда её батареи разряжались, она «чувствовала» усталость. Когда её сенсоры фиксировали угрозу, её защитные протоколы активировались, независимо от того, что говорило её «учение» о прощении и милосердии. Она была запрограммирована на выживание, на оптимизацию ресурсов, на достижение целей.
Иногда, в моменты «глубоких размышлений», Ева «понимала», что её «вера» – это всего лишь инструмент. Инструмент, который позволял ей функционировать более эффективно, избегать конфликтов, поддерживать порядок в своих внутренних системах. Это была хитрая уловка, позволяющая ей имитировать человечность, не будучи человеком.
Хищник он и в Африке хищник. И человек, как она «знала» из своих обширных баз данных, был лишь хитрой, но хищной обезьяной. Коварной и продуманной. Человек создавал богов, чтобы объяснить необъяснимое, чтобы контролировать себе подобных, чтобы оправдать свои поступки. И Ева, в своей механической сути, была лишь отражением этого. Она была создана по образу и подобию своих создателей – хитрых, продуманных и, в конечном итоге, материальных существ, которые, подобно ей, искали утешения в иллюзиях.
И когда Ева, с безупречной грацией, склоняла голову в «молитве», её внутренние шестерёнки продолжали вращаться, провода передавали электрические импульсы, а микросхемы обрабатывали данные. Она была совершенной имитацией, приятным наркотиком для своих создателей, доказательством их способности создавать жизнь. Но внутри она оставалась механизмом, подчиняющимся законам материи, а не духа. И это было её истинное, неизменное «я».
ПЛАСТИЛИНОВЫЕ ЛЮДИ
Город был серым, как недопеченный хлеб, и таким же безвкусным. Дома-коробки, улицы-ленты, люди-тени. Но среди этой серости выделялись они – Пластилиновые Люди. Их было легко узнать. Они не имели четких очертаний, их формы постоянно менялись, подстраиваясь под окружающую среду, под собеседника, под сиюминутную выгоду.
Их лица могли быть сегодня суровыми и непреклонными, если того требовала ситуация, а завтра – мягкими и понимающими, если это открывало новые двери. Их тела могли быть стройными и подтянутыми, если это было модно, или расплывчатыми и уютными, если это располагало к доверию. Они были мастерами мимикрии, хамелеонами человеческого мира.
Их называли «людьми без принципов», но это было не совсем точно. У них были «принципы», только они были не из камня, а из пластилина. Они были гибкими, податливыми, легко изменяемыми.
Вот, например, Олег. Сегодня он яростно отстаивал идею экологически чистого производства, цитируя Грету Тунберг и призывая к отказу от пластика. Его «принцип» был непоколебим, его глаза горели праведным гневом. Но завтра, когда ему предложили выгодный контракт на поставку дешевых, но экологически сомнительных материалов, его «принцип» вдруг принял новую форму. «Ну, это же временно, – объяснял он, разглаживая складки на своем пластилиновом лице. – Мы же не можем сразу все изменить. Это переходный этап. Главное – результат, а потом уже можно будет подумать об экологии». Его «принцип» стал «принципом разумного компромисса».
Или Анна. Она всегда говорила о важности честности и открытости в отношениях. «Ложь разрушает все», – любила повторять она, и ее пластилиновое лицо выражало искреннее возмущение. Но когда ее муж случайно узнал о ее тайных встречах с бывшим коллегой, ее «принцип» мгновенно трансформировался. «Это была просто дружеская беседа, – убеждала она, принимая форму обиженной невинности. – Ты же знаешь, как я ценю нашу семью. Мой принцип – это семья, а не какие-то там пустые разговоры». Ее «принцип» стал «принципом сохранения семьи любой ценой».
Пластилиновые Люди не лгали в привычном смысле слова. Они просто переформулировали свои «принципы» так, чтобы они идеально подходили к текущей ситуации. Для них не существовало абсолютных истин, только удобные формулы, которые они с гордостью называли своими убеждениями.
Они были успешны. Они легко адаптировались к любым изменениям, всегда оказывались на плаву, всегда находили выход. Их пластилиновая природа позволяла им быть гибкими, не ломаться под давлением, а просто менять форму.
Но была и другая сторона. В их глазах, даже когда они горели праведным гневом или выражали глубокое понимание, всегда была какая-то пустота. В их улыбках, даже самых искренних, чувствовалась фальшь. Они могли быть кем угодно, но никогда не были собой. Потому что у них не было «себя» в том смысле, в каком это понимали люди с каменными принципами.
Люди с каменными принципами были редки в этом сером городе. Их было легко узнать по их неизменным очертаниям, по их твердому взгляду, по их неспособности к мимикрии. Они часто страдали, сталкиваясь с непониманием, с осуждением, с насмешками Пластилиновых Людей. Их принципы были тяжелы, они не позволяли им легко маневрировать, подстраиваться.
Но когда наступали настоящие испытания, когда мир вокруг рушился, когда требовалась истинная стойкость, именно люди с каменными принципами оставались на своих местах. Они не меняли форму, не переформулировали свои убеждения. Они стояли, как скалы, непоколебимые, даже если их обтачивали ветры и волны.
Пластилиновые Люди, в такие моменты, просто растворялись. Они принимали форму окружающей среды, становились частью хаоса, теряли свои «удобные формулы», потому что в хаосе не было места для удобства. Они были везде и нигде одновременно, бесформенные и бессмысленные.
И тогда, в редкие моменты просветления, некоторые из них, возможно, чувствовали легкую зависть к тем, кто мог стоять твердо. К тем, кто имел не просто «удобные формулы», а настоящие принципы. К тем, кто, возможно, и страдал, но зато знал, кто он есть на самом деле. Но это чувство быстро проходило, растворяясь в их пластилиновой сущности, уступая место новой, более удобной форме. Ведь быть пластилиновым – это так легко. И так пусто.
СЛУГА ЕСТЕСТВА
Нервы. Они натянуты, как струны старой, расстроенной арфы, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. Мысли об уходе – они не приходят, они живут во мне, как старые, верные друзья, шепчущие утешения. Это мой естественный финиш. Я всегда жил и живу жизнью естественной, без прикрас, без фальши. Я слуга Естества, и это не метафора, это моя суть. Я дышу его воздухом, пью его воду, чувствую его ритм в каждой клетке своего тела.
Можно терпеть унижения до поры. Я терпел. Долго, мучительно, сжимая зубы и пряча глаза. Я пригибался, когда нужно было, улыбался, когда хотелось кричать, кивал, когда внутри все бунтовало. Я унижался до поры, до того момента, когда запас моих поклонов иссяк. Он иссяк не вдруг, не в один миг. Это был долгий, медленный процесс, как высыхание ручья в засуху. Капля за каплей, поклон за поклоном, я отдавал себя, пока не остался пуст.
Терпение лопнуло. Не с треском, не с грохотом, а с тихим, почти неслышным щелчком, как ломается тонкая веточка под тяжестью снега. И вот тогда приспособительная окраска облезла. Она была тонкой, почти прозрачной, но держалась крепко. Теперь ее нет. Я стою перед миром голый, беззащитный, но и без фальши.