Геннадий Казанцев – Не пройти мимо. Книга 1. Не время для своих (страница 9)

— Сытно и мирно, — сказал он медленно. — А счастья... счастья там не больше, чем здесь, дедушка. Может, и меньше. Люди там сыты, да души у них голодные. Бегут куда-то всю жизнь, а куда — сами не знают. И друг другу — чужие. Вот ты меня, незнамо кого, накормил, приютил, спас. А там сосед соседа в лицо не знает.

Прохор покачал головой, не вполне понимая, но чувствуя за словами гостя какую-то горькую правду.

— Чудно́, — сказал он. — Сыты, а несчастны. Видать, не в одном хлебе дело-то. Душа — она своего просит.

И снова Антон поразился, как в простых словах этого неграмотного лесного старика заключена мудрость, которую его собственный, просвещённый век растерял и забыл.

Но главный разговор был о другом. О том, что делать дальше. Зима была на носу. Вдвоём зимовать на заимке было можно — припасов, хоть и пограбленных, при бережливости да с охотой хватило бы. Но Антон понимал: вечно отсиживаться в лесу нельзя. Он попал в этот мир не для того, чтобы стать вторым бортником. У него было знание. Знание того, что произойдёт. И где-то глубоко, ещё неясно, зрела мысль: а что, если это знание — не проклятие, а дар? Что, если он здесь не случайно? Что, если он может — должен — как-то повлиять на ход событий, помочь этой истерзанной земле, людям, среди которых оказался?

Мысль была дерзкой до безумия. Кто он такой, чтобы вмешиваться в историю? Один человек, без власти, без денег, без имени. Но мысль эта, раз появившись, уже не отпускала.

— Дедушка, — сказал он однажды. — Вот ты сказывал — есть тут невдалеке городок, крепостца на тракте, где воевода сидит. Далеко ли до неё? И что там за люди?

Прохор посмотрел на него внимательно.

— Зачем тебе? — спросил он. — В городе нынче опаснее, чем в лесу. Там и власть чужая может сидеть, и расспросят тебя, кто да откуда, а у тебя ни грамоты, ни поручителя. Сцапают как беглого или как лазутчика — и поминай как звали.

— А всё же, — настаивал Антон. — Кто там воеводой? За кого стоит — за поляков, за бояр московских, за себя?

— Болтают разное, — Прохор пожал плечами. — Сказывали, сидит там воевода из дворян, человек будто крепкий, ляхам присягать не схотел, за землю русскую стоять желает. Да только сила у него малая — гарнизон с гулькин нос, припасу мало, а кругом — то ляхи, то казаки, то тати. Долго ли продержится — Бог весть.

Антон молчал, думая. Воевода, не присягнувший полякам. Человек, стоящий за русскую землю. Может быть, именно с такими — с теми, кто не покорился, кто будет сопротивляться, из кого через год-полтора и сложится сила, что прогонит интервентов, — ему и стоит искать связи? Не сейчас, не сразу — он ещё слишком слаб, слишком чужд, слишком уязвим. Но в будущем. Когда обживётся, окрепнет, поймёт этот мир.

Он вспомнил записи в своём блокноте. 1611 год — Первое ополчение, неудача, гибель Ляпунова от казачьей розни. 1612 год — Минин и Пожарский, Нижний Новгород, поход на Москву, освобождение. Он знал, чем кончится. Знал победителей и побеждённых. Знал слабые места и роковые ошибки.

Что, если донести это знание до тех, кто будет сражаться? Предупредить о предательствах, о засадах, о роковых решениях? Подсказать? Один человек, знающий будущее, в нужном месте и в нужный час, мог бы изменить очень многое.

Голова кружилась от дерзости замысла. Антон одёрнул себя. Рано. Слишком рано. Сначала — пережить зиму. Окрепнуть. Стать здесь своим — настолько, чтобы ему поверили, чтобы его слушали. Обрести имя, лицо, место. А до тех пор — учиться, наблюдать, копить силы и знания.

— Дедушка, — сказал он наконец. — В город я покуда не пойду. Рано мне. Перезимуем здесь, коли пустишь. А по весне — поглядим. Чует моё сердце, что не зря я сюда попал. Что есть мне в этом мире дело. Только какое — пока сам не до конца разумею.

Прохор долго смотрел на него своими выцветшими, мудрыми глазами.

— Оставайся, — сказал он просто. — А дело твоё... коли Бог тебя сюда привёл, стало быть, и дело укажет. Всему свой час. Не торопи. — Он помолчал, потом добавил тихо, почти про себя: — А я, дурак старый, всё думаю — за каким делом Господь мог послать к нам человека из дальних краёв, что огонь в горсти держит да грядущее, поди, ведает... Ты ведь ведаешь, Антон? Грядущее-то? Я по глазам твоим вижу — знаешь ты что-то, чего нам знать не дано.

Антон вздрогнул. Старик был куда проницательнее, чем казался.

— Знаю, дедушка, — тихо признался он, потому что лгать этому человеку уже не мог. — Кое-что знаю. О том, что будет. Но молчу — потому что страшно. И потому что не время.

— Молчи, — кивнул Прохор. — Молчи покуда. Грядущее — оно тяжкое знание, не всякому впору. Но придёт час — и скажешь. Кому надо — скажешь. — Он перекрестился. — На всё воля Божья. А мы с тобой — людишки малые. Наше дело — зиму пережить да руки в работе держать. Остальное — Бог управит.

И они снова замолчали, глядя на догорающую лучину, каждый думая о своём. Старый бортник — о грядущей зиме, о потерянном Серко, о странном госте, ниспосланном ему на старости лет. И Антон — о страшном и сладком бремени знания, о дерзкой мечте, что зрела в груди, и о том, что, может быть, впервые в жизни у него появилась настоящая, большая цель.

За оконцем падал первый снег — крупный, медленный, бесшумный. Зима вступала в свои права.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗИМА

Глава 11. Первый снег

Снег, начавшийся вечером, к утру укрыл всё. Антон вышел из избы на рассвете — и замер на пороге, поражённый. Поляна, лес, ручей, борти на деревьях — всё было занесено чистым, нетронутым, искрящимся под низким солнцем покровом. Тишина стояла такая, какой он никогда не слышал в своей прежней жизни, — полная, ватная, абсолютная. Ни гула машин, ни шороха проводов, ни далёкого рокота самолётов. Только редкое поскрипывание ветвей под тяжестью снега да его собственное дыхание, паром встающее в морозном воздухе.

Это была иная зима — не та городская слякоть с реагентами и серым месивом под ногами, которую он знал. Это была настоящая, первозданная русская зима, белая и безмолвная, прекрасная и беспощадная.

— Лёг снег-то, — сказал вышедший следом Прохор, щурясь на белизну. — Раненько нынче. Стало быть, зима долгая будет да суровая. Готовиться надо.

И началась подготовка к зиме — работа, которая не оставляла ни минуты праздности и от которой зависела сама жизнь.

Прохор учил, Антон учился. Они заготавливали дрова — много дров, потому что русская зима пожирает их без счёта. Антон махал топором до ломоты в плечах, и теперь поленья летели от его ударов ровно и точно. Они конопатили избу, затыкали мхом и паклей щели между брёвнами, чтобы не выдувало тепло. Перебирали и пересчитывали припасы — то, что осталось после набега татей. Муки было мало, и Прохор хмурился: до весны могло не хватить. Значит, надо было добывать пропитание в лесу — охотой и рыбной ловлей.

Охота зимой в семнадцатом веке оказалась тяжёлой и опасной наукой. У Прохора был старый лук — для крупного зверя слабоват, но на птицу и зайца годился — и рогатина для крупного зверя, если придётся защищаться. Был и тот трофейный фитильный самопал, но порох и пули к нему были на исходе, и старик берёг его для крайней нужды. Главным же орудием промысла были силки, петли и ловушки, которые Прохор ставил с великим искусством.

Антон ходил с ним проверять путики — длинные обходы по лесу, вдоль которых были расставлены ловушки. Он учился читать снег как открытую книгу. Вот цепочка аккуратных следов — прошёл заяц-беляк, и Прохор показывал, как по следу понять, куда зверёк бежал, кормился он или спасался. Вот двойная строчка лисьих следов. Вот глубокие, борозды́ — пробрёл по брюхо в снегу лось. А вот — широкие, мягкие, без когтей отпечатки, от которых Прохор насторожился и крепче сжал рогатину.

— Рысь, — тихо сказал он. — Хищница. Близко прошла, давеча. Гляди в оба, Антон. Она с дерева на спину прыгнуть может, шею порвать. В лесу зимой — ухо востро держи.

Антон держал. Лес зимой был полон опасностей. Не только зверь — сам холод был врагом. Замёрзнуть, заблудиться, провалиться под лёд на реке, обморозиться — всё это означало смерть. Прохор вбивал в него азы лесной науки: как одеться, чтобы не вспотеть на ходу и не замёрзнуть на стоянке; как идти, чтобы не выбиться из сил; как развести огонь на морозе, в снегу; как определить путь без компаса — по мху на деревьях, по солнцу, по приметам.

И Антон впитывал всё это с той же страстью, с какой когда-то осваивал новый язык программирования или сложную систему. Только теперь ставкой была не премия и не похвала начальства, а сама жизнь. И это придавало учёбе остроту и смысл, какого он не знал прежде.

Вечерами, измотанные, они возвращались на заимку, отогревались у печи, ели нехитрую снедь — и Антон чувствовал глубокое, почти забытое удовлетворение. Удовлетворение человека, который своими руками добыл себе кров, тепло и пищу. Который не купил это за деньги, заработанные неведомо за что, а взял у природы своим трудом, умением, потом. В прошлой жизни он зарабатывал хорошо, мог позволить себе многое — но никогда не чувствовал этой простой, глубокой, корневой связи между трудом и хлебом. Здесь эта связь была прямой и наглядной: потопаешь — полопаешь. Поленишься — пропадёшь.

Однажды, проверяя дальний путик, они нашли в петле попавшегося зайца — первая настоящая добыча, к которой Антон приложил руку (он сам ставил эту петлю, под присмотром Прохора). Старик довольно крякнул: