Геннадий Казанцев – Не пройти мимо. Книга 1. Не время для своих (страница 10)

— Ну, Антоха, с почином! Твоя ведь петля-то. Стало быть, можешь уже и сам себя в лесу прокормить. Это, брат, наука важнее всех твоих заморских хитростей. Хитрости твои кончатся, а руки да голова — всегда при тебе.

И Антон, держа в руках добытого зайца, испытал гордость, какой не испытывал ни от одного карьерного успеха в прошлой жизни. Он выживал. Сам. В чужом, суровом веке. И это было настоящим.

В тот вечер они ели похлёбку с заячьим мясом — роскошь по нынешним голодным временам. И Прохор, разомлев от сытости и тепла, рассказывал Антону старые сказки и были — про леших и водяных, про древних богатырей, про старых князей. А Антон слушал и думал, что вот так, у огня, из уст в уста, и жила народная память, и передавалась мудрость, и не давала людям одичать даже в самые тёмные времена.

И ещё он думал о своём. О том, что зима — это время затишья, передышки. Но придёт весна. А с весной — 1611 год. Год Первого ополчения. Год, когда вся разорённая, истерзанная страна начнёт медленно, мучительно подниматься против захватчиков. И год страшных ошибок и предательств, из-за которых это первое восстание захлебнётся в крови и розни.

Он знал об этих ошибках. Знал, что Прокопий Ляпунов, вождь ополчения, погибнет от рук казаков из-за подложной грамоты и взаимного недоверия. Знал, что распри между дворянами и казаками погубят общее дело. Он знал — и не мог пока ничего сделать. Был слишком мал, слишком слаб, слишком чужд.

Но он копил знания. Копил силы. Учился жить в этом мире, говорить на его языке, понимать его людей. Готовился. К чему — он и сам ещё до конца не знал. Но чувствовал: его час придёт. И когда он придёт, он должен быть готов.

А пока — была зима. Снег, тишина, тяжёлый труд и редкие радости. И старик Прохор рядом — единственный друг в этом немыслимом веке. И долгие вечера у лучины, когда два таких разных, заброшенных судьбой человека сидели у огня и говорили о жизни, о Боге, о грядущем и минувшем — два одиноких голоса в огромной, белой, безмолвной зимней ночи.

Глава 12. Долгие ночи

Декабрь сковал землю настоящими морозами. По ночам трещали от стужи деревья — будто кто-то стрелял в лесу из мушкета. Вода в кадке у двери к утру покрывалась коркой льда. Изба, как ни конопать её, выстывала за ночь, и приходилось вставать в потёмках, чтобы подбросить дров и раздуть подёрнувшиеся пеплом угли. Дни стали совсем короткими — солнце, и без того бледное, едва выползало над лесом и тут же клонилось к закату, а ночи тянулись бесконечно, по шестнадцать-семнадцать часов кромешной тьмы.

В эти долгие ночи Антон многое передумал.

Сначала, в первые недели после переноса, его мучила тоска по дому. По привычному миру. Он ловил себя на том, что тянется рукой к несуществующему выключателю, ища свет; что хочет залезть в интернет, посмотреть прогноз погоды, написать кому-нибудь сообщение. Что скучает по горячему душу, по чашке кофе, по простой возможности позвонить и услышать живой голос. По матери — он не звонил ей перед походом, как обычно, а ведь обещал. Что она теперь думает? Ищут ли его? Наверное, ищут. Объявили в розыск пропавшего туриста, прочёсывают тот лес, тот берег… А его там нет. И никогда уже не будет. Он за четыреста лет и непреодолимую пропасть времени от них всех.

Эта мысль — что он никогда, ни-ког-да не увидит никого из прежней жизни, что все они для него уже умерли (или, точнее, ещё не родились), а он для них пропал без вести, — эта мысль порой накатывала такой чёрной тоской, что хотелось выть. В такие ночи Антон тихо доставал из тайника телефон — заряд он берёг, как святыню, включал ненадолго, раз в несколько дней, — и смотрел на фотографии. Вот мать на даче, смеётся. Вот друзья на чьём-то дне рождения. Вот он сам — гладко выбритый, в рубашке-поло, с бокалом, в каком-то ресторане, с дежурной улыбкой. Чужой, незнакомый человек из исчезнувшего мира.

Он смотрел — и плакал, беззвучно, чтобы не разбудить Прохора. А потом выключал телефон, прятал в тайник и заставлял себя успокоиться. Слезами горю не поможешь. Прошлого не вернуть. Есть только здесь и сейчас. Только эта изба, этот старик, этот лес, эта зима. И надо жить. Надо выживать. Надо найти смысл в том новом, что дала ему судьба, — иначе тоска сожрёт его заживо.

И постепенно — день за днём, неделя за неделей — тоска отступала. Не уходила совсем, нет: она затаивалась где-то глубоко и иногда, в особенно тёмные ночи, поднимала голову. Но всё реже. Потому что новая жизнь, как ни странно, затягивала. Захватывала. Она была трудной, опасной, скудной — но настоящей. В ней каждый день был борьбой и победой. В ней был смысл, прямой и ясный: выжить, не замёрзнуть, не оголодать, не пропасть. В ней был рядом человек, который стал ему дорог. И в ней зрела цель — большая, дерзкая, пока неясная, но цель, какой у него никогда не было в сытой и пустой прошлой жизни.

Прохор, чуткий к чужой беде, как все настоящие добрые люди, видел тоску гостя. И в долгие ночи, чтобы отвлечь его, рассказывал. Без конца рассказывал — о былом, о виденном, о слышанном. Старик прожил долгую жизнь и помнил многое. Помнил времена Грозного царя — застал его ребёнком, помнил рассказы отца об опричнине, о казанском взятии, о Ливонской войне. Помнил голодные годы и сытые, моровые поветрия и урожаи. Через его память Антон смотрел в живую, не книжную историю шестнадцатого века — глазами простого человека, для которого цари и войны были далёкой грозой, а главным были урожай, погода, семья, Бог.

А Антон в ответ — осторожно, иносказательно — рассказывал старику об устройстве мира, какой знал. Не выдавая, что это будущее, выдавая за «заморские земли». О том, что земля — шар, и что она вертится вокруг солнца (Прохор крестился и не верил, но слушал заворожённо). О том, что есть на свете иные народы, иные веры, иные обычаи. О том, как лечат болезни, как строят, как считают. Он был осторожен — не хотел напугать или соблазнить старика «бесовским мудрствованием». Но кое-что рассказывал — и видел, как загораются интересом выцветшие глаза, как тянется к знанию даже этот тёмный, неграмотный, но умный и любознательный человек.

— Эх, Антоха, — вздыхал порой Прохор. — Кабы мне твою грамоту да твои знания, да помоложе бы лет на сорок… Я бы, может, и сам в дальние края подался, мир поглядел. А то весь век в лесу просидел, кроме своего бора да Лучков ничего и не видывал. Леший да медведь — вот и все мои знакомцы.

— А ты не жалей, дедушка, — отвечал Антон. — Ты в своём лесу больше знаешь и умеешь, чем иной учёный муж в своих книгах. Ты живёшь по правде, в ладу с землёй и с Богом. А там, в дальних краях, и учёные, и богатые — а живут криво, в суете и в грехе, и счастья не знают. Я-то навидался. Верь мне.

И старик качал головой, и улыбался в седую бороду, и подбрасывал дров в печь, и за окном трещал мороз, и в долгой зимней ночи теплился огонёк жизни на маленькой лесной заимке, затерянной в бескрайних снегах истерзанной Смутой земли.

Так шла зима. И в этой суровой школе выживания, в этих долгих беседах, в этом труде и одиночестве Антон менялся. Городской человек, мягкий, изнеженный, привыкший к комфорту и беспомощный без него, медленно, но верно превращался в кого-то другого. В человека, способного выжить. В человека, нашедшего цель. В человека, который — он чувствовал это всё яснее — был зачем-то нужен этому веку. И который сам, может быть, впервые в жизни был нужен — по-настоящему, не по работе, а по сердцу — другому человеку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.