Геннадий Казанцев – Бермудский Треугольник (страница 69)

Между тем время шло и, кажется, пора было собираться в обратный путь. Молодой человек достал сигарету и стал хлопать себя по карману в поисках спичек. «Чёрт, опять забыл… Пойду, у этого „маремана“ прикурю» Герман расслабленной походкой направился к военному. «Ты только посмотри, да он при кортике! И ордена-а-а!.. — приблизившись к нему, мысленно восхитился Поскотин. — Зазнобу ждёт или начальство… — и уже приблизившись, почтительно обратился — Товарищ капитан первого ранга, разрешите прикурить!» «Не курю и вам не рекомендую!» — отрезал морской офицер. «Мда, осечка… а мужик-то серьёзный», — мелькнула последняя мысль перед тем как он увидел «Барбару». Да, вероятнее всего, это была Ольгина мать. Не звезда мирового экрана, — это однозначно, — но тоже не без шарма. Женщина шла быстрым упругим шагом и, казалось, искрилась в улыбке. Герман выпрямился, расплываясь в ответной доброжелательной гримасе. «Выглядит явно не хуже нашей Валентины Леонтьевой», — подумал он, припоминая телепередачу «От всей души», в которой её ведущая ма?стерски выжимала слёзы из глаз сентиментальных зрительниц.

«Вилен, да вот же он!» — крикнула женщина, обращаясь к полковнику и указывая рукой на Германа. Сблизившись, морской офицер взял Ольгину маму под руку и вместе они предстали перед «разлучником» своей дочери. «Так он еще и летчик!» — мелькнула догадка, когда Поскотин заметил на петлицах у «маремана» эмблему военно-воздушных сил. Не сломленные годами, стройные и подтянутые, родители Ольги представляли собой типаж героев полотен «Славянского эпоса» забытого чешского художника Альфонса Мухи, картины которого поразили его во время преддипломной практики в Праге. «Вот откуда в ней порода!» — мысленно воскликнул молодой человек, любуясь русской статью её родителей. «Наташа, ты же говорила, что приедет майор, а это кто?» — кивнул в сторону гражданского офицер морской авиации. «Я и есть майор, товарищ полковник, — представился гость, — но, так сказать, под прикрытием». «Из „Конторы“ что ли?» «Контор много, а я из КГБ!» Ответ полковнику явно не понравился. Герману нестерпимо хотелось курить. Разговор не клеился. Наталья Кирилловна, не зная как растопить взаимную настороженность, пустилась в пересказ «урока мужества» в своём подшефном девятом-«А», на который был приглашён и её супруг — бывший советник ВВС Вьетнама. «Так вот почему он одел парадную форму», — догадался Поскотин, после чего в ответной речи изложил свою военную биографию, чем, наконец, растопил лёд отчуждения.

— Говоришь, направляешься в долгосрочную командировку? — переспросил гостя полковник. — А по возвращении куда?.. Ещё не знаешь… Так-так… Может, к нам в Академию, на кафедру Научного Коммунизма?

— Вилен! — перебила его Наталья Кирилловна, — куда спешить! Ты не удосужился даже спросить, какие планы у Германа Николаевича относительно нашей дочери?

— По-моему, он своим приездом всё сказал.

— Так точно, товарищ полковник!.. Женюсь! Чтоб всё, как по Уставу… Но, к сожалению, с некоторой отсрочкой. Морально разложившихся офицеров за границу не пускают.

— Понимаю, — окончательно смягчился будущий тесть. — Так ты, братец, подумай. Есть очень интересная тема диссертации: «Освободительное движение в Юго-Восточной Азии…

— …в условиях усиления капиталистической интеграции» — закончил фразу без пяти минут зять, чем окончательно расположил к себе будущего родственника.

— А это от нас! — в завершении встречи вдруг встрепенулась Наталья Кирилловна, передавая «жениху» объёмный свёрток — Подарок от меня с Виленом! В Афганистане очень пригодится. Супруг его из Сирии привёз…

На обратном пути, «разложившийся офицер» со смешанным чувством недоверия и благодарности разглядывал подарок — колониальный пробковый шлем. — «Да-а-а… Этим головным убором только пуштунов дразнить!» — подтрунивал он сам над собой, постепенно сознавая, что его жизнь в очередной раз круто изменилась.

Будни, «Сесиль» и лабрадор

Разведывательная подготовка, словно горная река, сошедшая на равнину, всё ещё вертела слушателей в водовороте шпионских премудростей, но уже не могла сбить с ног или выбросить на заболоченный берег «гражданки». Герман, наконец познавший прелести семейной жизни в любви, охладел к учёбе и быстро скатился в разряд условно успевающих, чем не мало порадовал своего недоброжелателя — троечника Виктора Скоблинцева, который, исторгнув последние капли желчи, начал мироточить, приняв бывшего отличника в круг своих друзей. Несколько неожиданно для всех в знатоки шпионских наук выбился Мочалин. Как-то незаметно он подтянул язык. У Поскотина влажнели глаза, когда его товарищ в институтском кинозале баловал друзей синхронным переводом какой-нибудь индийской мелодрамы. С тем же успехом он выступал на семинарах, ровным глухим голосом докладывая о тактике работы спецслужб евроатлантического блока против СССР. «Когда ты только успеваешь готовиться?» — с оттенком зависти спрашивал его бывший отличник. «Вечерами… — отвечал Вениамин. — Моя супруга ни до телевизора, ни до кровати не допустит, пока я ей на ночь про ЦРУ не расскажу. Я, Герочка, в отличие от некоторых, жену не по экстерьеру выбирал, а по сумме полезных качеств. Она мне и курсовые пишет, и репетитора по хинди подыскала, и домашние задания по спецпредметам проверяет». Действительно, после воссоединения с семьёй, Венечка преобразился. Его и без того благородное лицо покрылось лёгким налётом молочной спелости, черты округлились, придавая к его монументальному образу респектабельность провинциального доцента. На его фоне исхудавший Герман выглядел дворовым псом, без надежды на успех кочующим с одной собачьей свадьбы на другую.

Меж тем семья Мочалиных переехала со съёмной квартиры в хоромы их благодетеля Вадима Парамоновича в Астраханском переулке, в дом, где располагался престижный магазин «Берёзка». Генерал-полковник, или Дядя Вадя, как величал его племянник, вернувшись на неделю с Дальнего Востока, снёс лишние вещи в одну комнату, а три остальных передал в распоряжение родственников. Вечерами чета Мочалиных в сопровождении сына и любимой болонки по кличке Сесиль совершала моцион, прогуливаясь по Грохольскому переулку до Ботанического сада МГУ, где сделав пару кругов, чинно возвращалась в свой милый дом. Вскоре Эльвира забеременела вторым ребёнком, отчего Вениамину изредка приходилось выгуливать собаку в одиночку. Его другу, который одновременно искрился от счастья и в то же время изнывал от невозможности открыто им наслаждаться, оставалось только завидовать. «Ты не поверишь, Гера, как замечательно гулять с семьёй по вечерней Москве! — терзал ему душу Вениамин, описывая свою семейную идиллию. — По правую руку — Эльвира, по левую — Дениска, а впереди Сесиль в комбинезончике трусит». «Да-а-а! — вздыхал Поскотин, — твоя правда. Вот вернусь из командировки, разведусь, переживу выговор с понижением в должности, а уж затем по твоему примеру начну наслаждаться семейной жизнью». «Про собаку не забудь! Поверь, стоит завести пса, жена гавкать перестаёт». «Непременно, Веничка!» — отвечал Поскотин.

После очередных зимних каникул третий курс пребывал в томлении от предчувствий скорого окончания Института. Слушатели персидского отделения с завистью смотрели, как в гости к их коллегам — будущим разведчикам — потянулись «покупатели». Они шерстили личные дела офицеров партнабора, проводили с ними собеседования, предлагая руководящие должности в разведке. О персах-афганцах, казалось, все забыли. За все два с небольшим года им не прочли ни единого вводного курса об оперативной обстановке в Афганистане. Они не услышали ни одной лекции по Исламу или истории этой страны. Зато тратили десятки, если не сотни часов на разработку учебных планов разведывательного проникновения в парламенты и правительства западных стран, изучали структуры международных организаций, зубрили уставы ООН или того хуже — Международного почтового союза.

Однажды Германа прорвало. Прорвало на лабораторной работе по микрофильмированию. Причиной послужила банальная простуда. На занятиях его лихорадило, носовой платок был мокрым, а лёгкие разрывал утробный кашель. Раньше всех подготовив на целлофане из-под сигарет микроточку с условным донесением в Центр, он был готов отдать её на оценку преподавателю. Оставалось аккуратно вырезать скальпелем проявленный квадратик размером с мушиный глаз, отбелить его, чтобы скрыть неразличимый для глаза текст, высушить и, наконец, вложить в специальный контейнер. Все операции, вплоть до сушки прошли безупречно. Миниатюрный квадратик целлофана уже был помещён в одну из половинок фрезерованной изнутри копеечной монеты, но закрыть её Герман не успел. Внезапно у него засвербело в носу, лицо перекосила гримаса и он чихнул! Когда он открыл глаза, контейнер был пуст. Расстроенный слушатель, вооружившись лупой, полез под стол. Вскоре к поискам потеряной микрограммы присоединились остальные члены «Бермудского треугольника». «Левее ищи! — свесив голову под стол, руководил поисковой операцией Шурик Дятлов. — Веник, подними ноги! А ты Гера осмотри его подошвы, вдруг к ним прилипла…» «Нашёл! — вдруг радостно воскликнул Поскотин. — В щель между паркетинами залетела». Выбравшись из-под стола, он водрузил находку на предметное стекло микроскопа, и прильнул к окуляру, чтобы оценить сохранность текста. Через минуту его озадаченная физиономия всплыла над оптическим прибором. «Чудеса, другого слова не подберу! — сдерживая кашель, прошептал слушатель, обращаясь к друзьям. — Я переснял июньский доклад Черненко „Актуальные вопросы идеологической и массово-политической работы партии“, а пока искал микрограмму, он превратился в речь Патриарха Пимена на заседании Советского комитета защиты мира». «Чудес не бывает! — возразил Веник, — Ты чужую микроточку нашёл. Похоже, ей лет пять уже. Ищи свою, а мне эту отдай, а то я со своими пальцами-сосисками уже вторую запорол». «И мне поищи, — попросил Дятлов, — из меня тоже ювелир никудышный!.. — и через мгновение в сердцах добавил, — Что они над нами издеваются? И года не пройдёт, как мы ничего миниатюрнее автомата Калашникова в руках держать не будем!» «Как же! — возразил Герман, — снова залезая под стол, — А ложку?!..»