Геннадий Казанцев – Бермудский Треугольник (страница 68)

— Температура что ли поднялась?

— Хуже! Родину защищать хочется!.. Так сказать, на передовых рубежах… Вчера, как поужинал, опять в Афганистан потянуло.

— Тьфу на тебя, балабол! Людочка, как уйду, поставь этому патриоту клизму, чтобы дурь из мозгов вымыло!.. Надо же, после ужина потянуло…

Чертыхаясь, полковник вышел из кабинета. Люда укоризненно взглянула на пациента.

— Что ты отца завёл? Он ведь шуток про Родину не понимает. Ему бы в гражданскую на коне скакать, а не штаны по кабинетам просиживать. Зря ты так!..

— Поверь, не по злобе? сказал… Только я и вправду на войну собрался. Там год за три засчитывается. Оклады чеками выдают. Опять же орден-другой на груди лишним не будет.

— Не коси под убогого. Не поверю, чтобы ты по доброй воле на вторую ходку решился. Что стряслось?.. Молчишь… Ну, да ладно, потом расскажешь. А пока же ответь — пойдёшь со мной в горы?

— Мне сына к родителям отвезти надо.

— Отвезёшь, и приезжай в Нальчик. Как встретимся, вертолётом вылетим в Безенги? потом — в горы. На пятитысячники не полезем, но какую-нибудь сопку точно оседлаем. Ну, решайся!

— Подумаю…

— Что-то ты стал много думать в последнее время. Настораживает…

Герману самому не нравилось всё, что с ним происходило. Он не понимал, почему его извращённая натура выбрала замужнюю Ольгу, а не эту волевую и умную женщину. Леший бы с ним, с её отцом… Она сама была личностью. Недавно сообщила, что со следующего года будет брать уроки каратэ… Казалось бы, куда ей больше?.. К тому же и друзья у неё ей подстать, не дедсадовские хохотушки, как у Ольги. Поскотин тяжело вздохнул.

— Да ты, как я посмотрю, и впрямь расхворался, — заметила Людмила. — Прими аспирин и ложись сегодня пораньше. Завтра надумаешь — заходи.

Расстроенный Поскотин промычал что-то невнятное, поблагодарил доктора и вышел из кабинета. «Ладно, после экзаменов попробую объясниться», — успокоил он себя, направляясь в жилой корпус. Но ничего объяснять не пришлось. Во время его экзаменов «Валькирия» неожиданно взяла отпуск и вылетела в Кабардино-Балкарию, а Герман, выжатый после сессии, как лимон, снова уехал отдыхать к родителям. Его каникулы прошли бездарно. Встречаясь по выходным с друзьями, он целыми днями ковырялся с отцом на огороде или выгуливал сына по аттракционам в городских парках. Вернувшись с гулянок смотрел с ним на ночь глядя «Спокойной ночи малыши» с новой пластилиновой заставкой. Татьяна пару недель крепилась, отражая покорностью мелочные придирки свекрови, но вскоре не выдержала и вернулась в Новосибирск, где вновь устроилась на авиационный завод. Накануне сентября она позвонила мужу с просьбой привезти сына, мотивируя тем, что пора обустраиваться и пускать корни, а не мотаться по съёмным квартирам, пока он будет доучиваться в Институте. Герман не возражал; собрал сына, закатил прощальную пирушку с друзьями, а уже через день был дома, где без раскачки затеял ремонт. Внешне всё было как и прежде: житейские хлопоты, привычные устоявшиеся отношения, лишённые испепеляющих чувств, но ещё не подёрнутые льдом неприязни. «Дорогая…, милый…, зайка…» — гулко неслось с потолка, где супруги ловко орудовали пеньковыми кистями, нанося свежую побелку. Также буднично они объяснились, когда муж, перебирая книжные полки, случайно обнаружил в семейном альбоме несколько контрамарок на предстоящие спектакли в театр оперы и балета. Оба были готовы к переменам и оба понимали, что их совместная жизнь близится к концу.

Инструктаж

Первого сентября Герман прилетел в Москву. «Ты хотя бы иногда сообщай, как у тебя дела, и Пашке позванивай. Он без тебя скучать будет… — напутствовала Татьяна, провожая мужа, — А там, как сложится. Не будем ничего загадывать». Влетев в московскую квартиру и разложив вещи, он немедленно позвонил Ольге. Телефон молчал. После двух бесплодных попыток набрал номер Надежды. Трубку поднял великан Виктор, который бесцеремонно пресёк поток его вежливых слов и коротко спросил: «Тебе Ольгу или Надежду?» «Ольгу…» — в растерянности произнёс Поскотин. «Сейчас, погоди…» Вскоре он услышал знакомый голос.«…развелась… на прошлой неделе… Живу у Надюши… Где Лена? — со мной, конечно… Да, Миша остался на той квартире… Что делает? — пьёт… Счастлива ли я?.. Не знаю, не думала ещё об этом?.. Семью привёз?.. Что? Один будешь жить. Так не бывает… Переезжай к своей „скалолазочке“… С чего это ты решил, что я дура?» «Не дура, а дурочка, — перебил её Герман, — за это я тебя и люблю!» На том конце провода повисла тишина. «Что молчишь?» «Приезжай!» — всхлипнула Ольга и повесила трубку.

Герман, расположившись на кухне в квартире Надежды, проводил инструктаж. Надеждин ухажёр только что уехал на завод. Обе женщины сидели напротив и как прилежные ученицы внимали изложению конспиративных основ семейной жизни советского разведчика.

— Никаких контактов с незнакомыми людьми! Только с моего разрешения, — вещал молодой майор. — Для всех я работаю… — и он повторил легенду, под которой почти два года выступал перед ними. — …Словом, обыкновенный инженер без каких-либо перспектив карьерного роста.

— Мне такое не подходит, — возразила Ольга, — Что скажут подруги? Поменяла, мол, спортсмена и красавца на неудачника и голодранца?

— Никакого бахвальства! Нынче ни за кого нельзя поручиться. Среди твоего окружения могут быть агенты зарубежных спецслужб!

— В детском саду, что ли?!

— Не исключено… Западная разведка живо интересуется любыми проявлениями жизнедеятельности подрастающего поколения!

— Это какими проявлениями? — переспросила перепуганная Надежда, знакомая с жизнедеятельностью подрастающего поколения в основном по содержимому детских ночных горшков.

Поскотин, поражаясь бестолковости молодых воспитательниц в вопросах обеспечения государственной безопасности, тем не менее продолжал.

— Ольга будет жить со мной. Перед теми, кого она знает, таиться не имеет смысла…

— Как же так?! — перебила докладчика его возлюбленная, — Рассказать Альбине? Да через год о тебе будут знать все её родственники в Тель-Авиве!

— Согласен. Альбину исключаем из числа доверенных лиц!

— И Наташке Ращупкиной тоже нельзя. Она худая, отчего дюже завистлива, а уж если какой секрет узнает…

Объяснить, почему нельзя доверять Ращупкиной, ей не удалось. Зазвонил телефон. Надежда подняла трубку и немного погодя передала её подруге. «Твоя мама», — пояснила она. Ольга минут пять общалась с матерью, периодически повторяя, «ты не беспокойся, у нас всё хорошо». Вскоре, судя по репликам, разговор зашёл о «разлучнике». «Он не виноват, — объясняла ситуацию дочь, — я сама так решила… Нет, не подлец… Ну что ты мама говоришь, какие интимные отношения?! Ты же меня знаешь!.. Познакомиться?.. Зачем?.. Хорошо, передаю ему трубку…» Герман от неожиданности онемел. «Что говорить?», — зажав микрофон рукой, прошептал он. «Для начала поздоровайся», — порекомендовала Ольга. Поскотин безропотно последовал совету. Говорили не долго. Ни намёка на задушевность. «Вы можете приехать к нам в гарнизон?» — спросила его Ольгина мать. «Когда?» «Немедленно!» Он кивнул головой, забыв сказать «да». «Буду ждать вас на платформе!» — коротко сообщила женщина на том конце и повесила трубку.

В квартире Надежды началась суматоха. «Моя мама терпеть не может неопрятных молодых людей!» — говорила Ольга, утюжа Поскотину брюки и рубаху. Он стоял рядом в одних трусах, готовый в этот ответственный момент во всём подчиняться воле своей новой хозяйки. «Что стоишь? Марш в ванну!» После душа его волосы укладывали хозяйским пылесосом «Буран». Эрзац-«жених» жмурился, уклоняясь от плотного потока воздуха и поминутно вздыхал, глядя на своё отражение в зеркале. С противоположной стороны на него смотрел некто, весьма напоминавший главного героя его любимой кинокартины «Женитьба Бальзаминова». «Как хотя бы твою маму звать?» — крикнул он, перед тем, закрыть дверь. «Наталья Кирилловна!» «Понял!» — и Герман побежал вниз по лестнице.

Смотрины

В переполненной электричке Поскотин, внешний вид которого стараниями женщин был доведён до безупречности пасхального яйца, непрерывно потел. Тонкий аромат его мужских духов, не успев оторваться от накрахмаленных одежд и гладко выбритого лица, безжалостно подавлялся запахами, исходящими от дачников в засаленных ветровках с эмблемами стройотрядов, сонных провинциалов со связками сырокопчёной колбасы и туалетной бумаги, а также военных, благоухающих разносолами вчерашней попойки.

На конечной станции, подхваченный потоком пассажиров, он был выплеснут на платформу, которая через пару минут опустела. Герман вертел головой в поисках женщины, запечатлённой на фотографии, которую держал в руке. Эта фотография, вручённая ему Ольгой для опознания мамы, его не мало удивила. И было отчего. В женском лице определённо угадывались черты польской актрисы Барбары Брыльской, такой, какой она могла стать к пятидесяти годам. Именно этой Барбары на платформе и не было. Одиноко стоял морской офицер в парадной форме — и никого! Где-то вдалеке бухал полковой барабан, слышался ритмичный шелест сотен сапог по асфальту, заглушаемый далёкими раскатами строевой песни. Но вот из-за железных ворот с огромной красной звездой стала выплывать зелёная змейка новобранцев, выкрикивающих на одной ноте: «Каждый воин, парень бравый, смотрит соколом в строю…» «Да уж, соколы! — скептически вполголоса произнёс майор, приглядываясь к растянувшейся колонне, — Одно слово — стадо! И ведь с каждым годом призывник всё хлипче становится…»