Геннадий Казанцев – Бермудский Треугольник (страница 33)
— На разведчиков! — брякнул пришедший в себя Мочалин.
Неожиданно девушка залилась искренним смехом.
— Это там, где на картах пионерлагерь значится? Из жёлтого кирпича?
Разведчики обомлели. Дятлов предупреждающе ткнул локтем болтливого Веничку в бок. Лицо Германа мгновенно приняло туповатое выражение.
— Геологоразведчики мы! — поспешил пояснить он. — И учимся заочно в геологоразведочном. Вот наш Веник, — и Герман ткнул пальцем в сутулого друга, — старший геологоразведчик геологоразведочной экспедиции под Учкудуком. Геологоразведка — его стихия. Не правда ли, Вениамин?
— Да-а-а, уж! — откликнулся Мочалин, — Геологоразведчик я. Потомственный. Из геологоразведочной экспедиции под Кучкудуком!
Русоволосая амазонка снова залилась смехом, потом, слегка откинувшись назад, ударом ног по бокам лошади устремила её вперёд.
— До свиданья, мальчики, — крикнула она, обернувшись, — встретимся в геологоразведочном!..
— Трепло ты, Балимукха, вечно язык распускаешь… — начал было выговаривать другу Дятлов, но виновник его перебил.
— Насер, Живот, поверите другу, — это подстава! Сами прикиньте, — сдвинув брови, начал оправдываться Мочалин, — откуда в Москве лошади немецких пород, к тому же — каретных? И почему эта барышня повернула к нам, а не в сторону Свиблово? И в третьих…
— А в третьих, ты дурак, Веник и скажи Джаводу «спасибо», что выпутал нас из глупого положения.
Мочалин обиделся, зло шикнул на чирикающих воробьёв, пировавших на дымящихся конских яблоках, и, пристроившись в хвост «треугольнику», остаток пути прошёл молча. Поскотин, воспользовавшись штилем, погрузился в собственные мысли. «Какая женщина! — про себя восхищался он скрывшейся за поворотом всадницей. — „Валькирия“! Северная воительница! Не иначе Константин Васильев с неё писал свои картины»… Между тем друзья уже входили в подъезд кирпичного дома.
Приёмная комиссия
«Вам кого?» — выглянуло из обрамления дверного косяка пухлое женское лицо с копной начёса на голове. «А-а-а, квартирант объявился! — расплылось в улыбке лицо. — Мишенька, зайчик мой, к нам Герочка пришёл… С друзьями… Вынимай водочку из холодильника!» Отметившись тройным «здрасьте», друзья вошли в квартиру отставного матроса. Хозяйка вывалила из шкафа гору войлочных тапок. Слегка смущаясь, приёмная комиссия вышла из темноты прихожей в просторный холл.
— Герман! — радостно воскликнул Михаил, сменивший на церемонии встречи свою жену, — не стесняйся, проходи, дорогой! Сейчас у нас отобедаем — и немедленно приступаем к знакомству с квартирой.
От грубого матроса в грязном бушлате не осталось и следа. Ночной сторож был свеж и приветлив.
Из темноты коридора, шаркая разношенными тапочками, выплыл «Бермудский треугольник».
— Михаил… — представился хозяин квартиры, протягивая руку принявшему отстранённое выражение лица Вениамину.
— Знакомы уже… — напомнил гость, — вы на стройке целый час немецкой поэзией нас травили.
— Не припомню… Ах, да, что ж это я! Ну, конечно же — Всеволод!
— Ве-ни-а-мин!
— Да-да-да… Как же… теперь, наконец, улавливаю: вы с Германом в ресторане в одном оркестре играете.
— Типа того… На барабане я!
— Мишенька, ну что ты гостей конфузишь! — запричитала хозяйка, вернувшаяся с кухни. — Герман Николаевич в прошлый раз русским языком объяснил, что работает на химзаводе в Новогиреево…
— Ай-яй-яй! Как же это я! — откликнулся супруг, шлёпнув себя ладонью по лбу, — Склероз, что поделаешь… Теперь в памяти всё сложилось: триметилксантин аммония… Реактор на быстрых нейтронах… Верно?
— Абсолютно! — поставил точку Вениамин, раздражённый феноменальной памятью ночного сторожа.
— Да, кстати, Михаил Никитович, — обратился Поскотин к хозяину квартиры, — разрешите представить нашего бригадира по научной работе Александра Петровича, — и гость указал на Дятлова, уже косящего влажные навыкате глаза на волнующие округлости хозяйки дома.
Лида, супруга отставного матроса, была приятной белокурой особой, слегка полноватой, однако не утратившей обаяния, и взгляд Дятлова, презиравшего худосочных женщин, отдыхал на её телесных просторах, как отдыхает взгляд погрязшего в грехах поэта на панораме заливных лугов где-нибудь в среднем течении Волги.
Разогретая теплотой мужских взглядов, Лида величаво вошла на кухню, сопровождаемая эскортом разведчиков. На средину стола был подан широкий сотейник с дымящейся картошкой, приправленной луком и свиными шкварками. Каплями дождя по кровле застучали хрустальные стопки, спадающие на скатерть из пухлых рук хозяйки. Увертюру приготовления к обеду венчали глухие удары запотевшего Каширского «коленвала» в исполнении хозяина и бутылки коньяка, водружённой Дятловым.
— Как говорили древние, «Фруэре вита — дум вивис!» — Изрёк довольный Михаил, срывая за козырёк жестяную «кепочку», перекрывающую стеклянное устье водочной бутылки. — «Наслаждайся жизнью пока живёшь»!
— Латынь? — завистливо поинтересовался Вениамин, нервно покусывая губу.
— Она самая!.. праматерь языков!.. Так, друзья, если позволите, первый тост из Овидия…
— Нет! — чуть ли не взвизгнул Веничка, — нам бы что попроще…
«Извольте! — поперхнулся Михаил, — тогда шутливое от посткаролингских вагантов», — но мгновенно осёкся, встретив испепеляющий взгляд зеленеющего от злости разведчика, после чего в полной тишине разлил гостям водку.
Вениамину стало неловко, и он, приподняв запотевшую рюмку за хрустальную талию, вскинул глаза вверх, будто изучая картины в дешёвых рамках, которые были развешаны по стенам. Герман встал и прокашлялся.
— За гостеприимных хозяев и украшение их хлебосольного дома — несравненную Лидию Павловну! — провозгласил он.
«За хранительницу очага!» — выдохнул Вениамин, и, опрокинув рюмку, вновь упёрся взглядом в картины на стене. Когда алкогольные пары? вступили в контакт с душами присутствующих, ему, наконец, полегчало. Отдавая должное животворящему послевкусию ледяной водки, Веничка крякнул, по кроличьи надкусил солёный груздь, после чего обратился к хозяину с вопросом.
— Дадаизм?
— Отнюдь, любезнейший, — услужливо ответил Михаил, — поздний примитивизм.
— А это? — и Веник указал на миниатюру, изображающую зимний пейзаж, в центре которого на пне в окружение ядовито-зелёных ёлок сидела дородная нагая женщина. От её розовых телес спиралью вверх подымался пар. — Это кто — Пиросмани? — уточнил он свой вопрос.
— Я! — скромно потупилась Лида.
— Автор? — удивился Вениамин.
— Нет, модель…
— Картина моя, — вступился Михаил. — Своими руками творил! — крутил он перед гостями жилистыми ладонями, покрытыми с тыльной стороны тюремными наколками. — Хотел, как поздний Анри Руссо, а получился ранний Просвиркин.
— Просвиркин — это кто? — заинтересовался незнакомым именем Герман, увлекавшийся живописью.
— Я! — в свою очередь скромно потупился отставной матрос.
— Боже мой! — не выдержал справившийся с завистью Веничка, — До чего же наш русский народ талантлив! А если б ещё не пил!..
— Талант и трезвость — вещи несовместимые! — закончил за него Дятлов, приблизившись вплотную к творению раннего Просвиркина, чтобы насладиться перевёрнутым чёрным треугольником у основания полных ног красавицы.
— Целый час в ванне позировала, — призналась польщённая натурщица, — замёрзла как лебедь в полынье!
— Изверг, ваш Михаил Никитич, — язвительно добавил Поскотин, отстранённый от обсуждения картины. — Я бы и полчаса не выдержал!
— Да и меня разве что на десять минут хватило… — сообщил Шурик Дятлов и, вдруг сверкнув воловьими глазами, не в силах сдержать нахлынувших эмоций, предложил, — Позвольте мне произнести тост стихами, которым уже без малого тысячу лет?
Заинтригованные хозяева зааплодировали, а Герман попытался незаметно пнуть знатока древней поэзии, однако Шурик, подняв рюмку, вдруг буквально запел на персидском.
Дятлов, который ни разу после исполнения «Мойдодыра» в детском саду не осмеливался публично декламировать стихи, проникновенно читал рубаи Омара Хайяма, заученные накануне очередного урока персидского языка.
— Гар бар са?р-э хок ман… ман… — вдруг начал путаться тостующий, — ман раса?д….
— Раса?д махмури? — подсказал ему сосед, но тут же осёкся.
Дятлов растеряно развёл руками.
— Забыл, на самом интересном месте забыл!
Хозяева онемели, а из-за стола, шипя индийскими глаголами, уже вставал во весь рост величественный «Повелитель обезьян». Бдительный Поскотин со всей силы ударил каблуком по его ноге. Веничка ойкнул и перешёл на русский.
— Мы, эта, — начал оправдываться он, — как смонтируем свой химический реактор на быстрых нейтронах, тотчас отправляемся за границу для наладки других нейтронов. Поэтому приходится языки, так сказать, подтягивать.
— Поня-а-атна, — восхищённо пропел изрядно окосевший Михаил, но вдруг, спохватившись, добавил, — Что это мы? Пойдёмте смотреть апартаменты. Благо, они на одной с нами площадке. А когда вернёмся — продолжим.
Уютная двухкомнатная квартира на первом этаже с маленькой кухней и тесной прихожей по столичным меркам была верхом удачи для любого иногороднего. Герман придирчиво осмотрел дешёвую мебель на тонких ножках, зажёг газ, покрутил ручки горячей и холодной воды и даже послушал гудок телефона в антивандальном исполнении, который, по заверению хозяина, висел в спальне у советского посла Александры Коллонтай.