Геннадий Казанцев – Бермудский Треугольник (страница 35)
До Нового Года оставались считанные часы. Последнее занятие проходило в подвальном помещении учебной фотолаборатории. Слушатели, расслабленные мыслями о предстоящих праздниках, увлечённо переснимали миниатюрным «Миноксом» эротические календари, копировали секретными устройствами «Ель» и «Кузнечик» запрещённые пособия по каратэ и рукопашному бою.
Герман сидел в стороне, обложившись реактивами и кюветами с подключёнными к ним электродами. Изредка он перемешивал раствор пластмассовой палочкой, после чего переключал внимание на разноцветные стёкла в металлических оправах, через которые рассматривал планшеты с цветными таблицами. В фотолаборатории ему была отведена роль помощника преподавателя, который мало что понимал в вопросах светописи. Молодой филолог, сын известных в узких кругах разведчиков за отсутствием востребованности в его профессиональных знаниях, был отправлен обучать будущих шпионов фотомастерству. В первом приближении, он знал терминологию, мог перечислить марки импортной и советской аппаратуры и даже научился заряжать плёнку в камеру, но дальше этого дело не пошло. Его постоянно мучил творческий зуд.
С грехом пополам проведя занятия, молодой преподаватель запирался в подсобке с реактивами и, глядя на красный фонарь, начинал вязать стихотворные строфы, скомпоновав которые, рассылал по толстым литературным журналам в надежде однажды увидеть своё имя среди корифеев советской поэзии. Фотограф поневоле каждый раз крайне возбуждался, завидев чистый лист бумаги и не задумываясь осквернял его набросками своих новых творений, которыми была забита его пожелтевшая архивная папка с реквизитами Управления НКВД по Ямало-Ненецкому автономному округу. Временами, пресытившись поэзией, он переходил на прозу, но всякий раз впадал в уныние на середине первой главы.
Однажды Герман случайно обнаружил заветную папку, опрометчиво оставленную на столе. Он сразу же повёлся на гриф «Совершенно секретно» и, предусмотрительно заперев дверь, взялся её изучать. «Ночь. Одинокая свеча. Бледный свет Луны сквозь решётку окон падает на стол, оставляя длинные тени на его истёртом сукне. Мои глаза воспалены. Сизый дым сигареты, поднимаясь вверх, рождает неземные образы, которые словно открывают врата Вселенной…» «Что за чушь!» — ворчит Герман, переворачивая первый лист. На втором листе он обнаруживает тот же сюжет, но вместо свечи на столе появляется подсвечник, от Луны остаётся ущербный месяц, а Вселенная превращается в Космос. Третья попытка писателя заканчивается заменой сигареты на трубку, врата превращаются в аркады, а воспалённые глаза начинают источать слёзы. «Всё понятно», — хмыкает читатель, скользя по лесенкам рифмованных строк следующей страницы, после чего совершенно секретная папка закрывается, а три пары тесёмок по бокам завязываются бантиком.
Преподаватель доказал свою несостоятельность уже на первом же занятии, когда Поскотин опроверг его утверждение, что длиннофокусные объективы якобы обладают максимальной светосилой. Потом он вежливо указал на то, что апертура не может принимать значение меньше единицы, а через день дотошный слушатель стал его ассистентом. Герман с готовностью согласился на предложение фотографа-графомана поучаствовать в подготовке его кандидатской диссертации по теме «Особенности применения специальных фотографических средств в оперативной практике». В благодарность за услугу ассистента допустили к конкурсу научных разработок МинВУЗа, для чего он в данный момент готовил реферат по закрытой тематике.
На последней в текущем году лабораторной работе Поскотин, изредка отрываясь от расставленных вокруг него реквизитов, давал короткие консультации или пояснял назначение той или иной кнопки секретных изделий. В середине занятий к нему подошёл взмокший Мочалин, который успел испортить три плёнки, так и не намотав их на спираль проявочного бачка.
— Ну что там у тебя? — недовольно спросил Герман приятеля.
— Николаич, плёнка, зараза не лезет!
Поскотин молча поместил проявочный бачок с кассетой в фоторукав и на ощупь начал быстро наматывать плёнку.
— Как же ты в темноте с женщинами справляешься? — съехидничал он.
— Так там ничего наматывать не надо, — парировал друг, доверительно наклонившись к нему.
— Всё, держи!
— Ай, кудесник, что бы мы с Шуриком без тебя делали?! Я всегда говорил, что Живот — это голова! — воскликнул подхалим Веник, заглядывая товарищу в глаза, затем, переведя взгляд на заставленный лабораторный стол, спросил: «А это зачем?»
— Осаждаю серебро на стёкла очков. Хочу превратить их в «очки заднего вида».
— Чего-чего?
— Говорю, делаю зеркальце для очков, чтобы на городских занятиях, не оборачиваясь, обнаруживать за собой наружное наблюдение.
— Ёма-ё! Да ты у нас ещё и Кулибин! — снова восхитился друг, — А мне такие сделаешь? Хочу нашего старосту подловить, когда он карты в колоде передёргивает.
Вскоре прозвенел звонок и сморённые в темноте лаборатории слушатели, щурясь от яркого света, рассыпались по комнатам. Через час Институт опустел.
Новый Год
В доме у Альбины крутился вихрь предновогодней суеты. Германа и Вениамина приветствовали снующие с блюдами женщины. Звонкие голоса детей, крутящихся у ног гостей заглушали звуки музыки, доносящиеся из гостиной. Пока хозяйка принимала у них верхнюю одежду, её благообразный муж пытался утихомирить визжащую ватагу, но тщетно. Дети, нарушая правила движения, стремглав бегали друг за дружкой, источая такой заряд радости и оптимизма, что, оробевшие поначалу визитёры, почувствовали себя совершенно счастливо. «Ерофеюшка, оставь уже детей и проводи гостей к столу», — распорядилась Альбина, уплывая на кухню.
В большой гостиной шла непримиримая битва за переключатель нового цветного телевизора «Рекорд». На двух его каналах одновременно шли новогодний «Голубой огонёк» и премьера фильма «Чародеи». Побеждала мужская сборная поклонников комедии, изредка позволяя женщинам убедиться в том, что вслед за набившим оскомину адажио из балета «Лебединое озеро» следует не менее протокольное ариозо Ленского из оперы «Евгений Онегин». Друзья, посетившие «зрительный зал», тактично поддержали женскую половину, о чём вскоре пожалели, с тоской ожидая завершения арии «Джудитты» из одноимённой оперетты.
Вскоре Надежда, радостно блеснув бусинками близоруких глаз, увела за руку впавшего в уныние Мочалина. Герман, оставшись один в незнакомой компании, присел на диван рядом с книжными полками, уставленными толстыми потрёпанными журналами. Взяв наугад затёртый номер «Иностранной литературы», он стал бессмысленно переворачивать страницы.
— Грустите? — участливо спросил его пожилой мужчина с сединами на густых крупной волны волосах.
— Да нет, привыкаю, — ответил молодой человек, испытывая невольную симпатию к подсевшему к нему ветерану с орденскими планками на груди. — На фронте, батя получил? — указал он на символы мужества и доблести.
— А где ж ещё?.. Гляжу, и ты пороху понюхал?
Поскотину, вконец запутавшемуся в своих амплуа по прикрытию, вдруг нестерпимо захотелось, признаться этому, несомненно, достойному человеку, но он сдержался.
— Не успел пока-мест…
— Странно, первый раз ошибаюсь. Ну, не бандит же ты! У всех, кто людей жизни лишал, на лице отметины остаются.
— И какие же?
— Разные… В глазах что-то… то ли морщинки книзу сбегают, то ли веки тяжелеют…
Притворщик, мгновенно расслабив глазные мышцы, вопросительно взглянул широко раскрытыми почти детскими глазами на ветерана.
— Тьфу, притворщик! Да перестань паясничать, коли врать не умеешь!
Поняв, что переиграл, начинающий разведчик добавил к своему выражению лёгкий налёт суровости, отчего стал похож на тронутого умом блаженного. От разоблачения его спасла Альбина, тащившая за руку упирающегося мальчугана.
— Па, посиди пять минут с внуком, пока он успокоится! Всех на кухне достал: то в крем рукой залезет, то салат на пол уронит!
Ветеран сгрёб в охапку извивающегося внука и тот час отвесил ему подзатыльник, который ничуть не испортил отроку хорошее настроение.
— Ну, Па! Опять ты со своей казарменной муштрой! Хоть бы раз внуку ласковое слово сказал.
— Я не Макаренко, но так разумею, что строгость из ребёнка человека лепит, а потворство — скотом делает, — огрызнулся дед.
— Папа! — в отчаяние крикнула Альбина, — Ты хотя бы в Новый Год не капал мне на мозги!
— Иди уже! — властно скомандовал отец, одною рукою направляя Сёму в загон своих длинных скрещенных ног.
Только сейчас Герман заметил, что вместо одной руки у ветерана — протез в чёрной перчатке. Перехватив его взгляд, старик коротко буркнул: «Под Вязьмой, вот так-то», затем, повернувшись к внуку скомандовал: «А ну-ка, Семён, встань смирно и прочти дяде отрывок из семейного устава!» Сёма, вытянувшись в струнку и чудовищно грассируя, принялся декламировать:
Ветеран, довольно улыбаясь, повернулся за поддержкой к единственному зрителю. Герман состроил на лице умильно-восторженное выражение, между тем как юное дарование, качаясь на тонких ножках, продолжило: