Геннадий Гор – Обрывок реки (страница 51)

Когда он подходил к молочной, что была на углу Невского проспекта и канала Грибоедова, он подумал, глядя на прохожих: а что бы, если у них у всех исчезло за эту ночь по руке и по подбородку, во всем городе сразу, тогда бы другое дело, совсем другое дело, и внезапное отсутствие подбородка и руки без следа не показалось бы таким странным. Он даже готов был сам пожертвовать своей правой рукой и подбородком, чтобы это было как у всех. Но у всех руки и подбородки были на месте. Он смотрел на прохожих, и особенно на дам, на их руки и подбородки. Да, у всех было все на своем месте.

В молочной он взял две бутылки сливок и невольно задержался возле кассы, смотря на кассиршу, на ее ловкие, красивые руки, быстро отсчитывающие сдачу. Потом он вздохнул и вышел из молочной, стараясь думать о чем-либо далеком и приятном; об Алтае, о котором много читал и куда собирался съездить, присоединившись к туристической группе, – посмотреть Телецкое озеро.

Мысли его немножко отвлекли его от неприятной действительности, и, понемножку увлекаясь предстоящей в июне поездкой на Алтай, которую он собирался совершить вместе с женой, он забыл о том, что произошло вчера вечером. Поднимаясь по лестнице в свою квартиру, он думал о том, что от Бийска до Аската они проедут на туристской машине, но там дальше им придется ехать верхом на низеньких алтайских лошадках, и его смущало только одно – что Маня никогда не ездила верхом и она может струсить и отказаться. Французским ключом он открыл дверь, поставил корзинку с продуктами на пол и, стараясь не шуметь, вошел в квартиру.

Маня, по всей вероятности, спит.

Он вошел в спальню. Жена действительно спала, закрывшись одеялом. И маленькая надежда, что рука и подбородок на своем месте, заставила забиться его сердце. Он приподнял одеяло и посмотрел. Руки не было, а плечо, он потрогал его, то плечо, где не хватало руки, было ровное и гладкое, словно там никогда руки и не было. Подбородка не было, и рот от этого стал больше. Его всего передернуло от этого зрелища. Он не любил уродства, и он помнит, как однажды, когда он пришел с Маней в этнографический музей Академии наук, он отказался подняться наверх в кунсткамеру взглянуть на заспиртованных уродцев и Мане пришлось пойти туда одной.

Чтобы не видеть ее, он закрыл ее одеялом и на цыпочках вышел из спальни.

Часы в столовой пробили десять часов, и он подумал, что в распоряжении у него два часа. В двенадцать ровно он должен быть на службе.

Он подошел к телефону и хотел уже позвонить на работу, что у него опасно заболела жена и потому он не может прийти, но потом раздумал, так как это вызвало бы законное любопытство и расспросы, и кто поручится, может, кто-нибудь из сослуживцев или их жен пришел бы навестить больную.

И вдруг сердце его защемило от сознания невозможности утерянного, рука и подбородок уже не возвратятся на свое место. Это было ясно. Но было страшно и другое, тоже неразрешимое: как он покажет жену без руки и без подбородка. Другое дело, если б она попала под трамвай или под троллейбус и у нее отрезало руку колесом. Но тут было необъяснимое, непредвиденное, страшное – рука ушла, исчезла сама и то же самое подбородок, который вдруг исчез, пропал без всякой причины и повода.

Мысли эти были неприятны, и Петров, как и многие люди на его месте, попытался думать о чем-нибудь другом. Для этого он пошел в кабинет и стал пересчитывать книги. Никогда он раньше этого не делал. Он не знал, сколько у него книг, даже приблизительно. Просто у него не было времени и желания их пересчитать. Да и зачем это было нужно? Ведь он не собирался их продавать. Но тут он подошел к полкам и стал смотреть на корешки. Они были разноцветные. Петров очень внимательно следил за красотой своих книг и переплетал их в шелковые и сатиновые переплеты. Они выглядели красиво, разноцветные: синие, желтые, коричневые, голубые, – и он стал считать их.

Это было как в детстве. В детстве часто, закрыв глаза, он считал про себя, ожидая, когда кончатся томительные минуты – урок в школе или обедня в церкви, но теперь, считая, он не чувствовал облегчения, увеличивающееся число не приближало его к цели, как это было в детстве – к концу урока или обедни. Он знал, что, сколько бы он ни считал, положение не изменится, подбородок и рука не возвратятся на свое место.

– Тридцать, тридцать одна, тридцать две, – считал он.

В столовой снова зашумели часы. Пробило одиннадцать.

– Пора, – сказал он. – Я могу опоздать.

И он подумал, что в его помощи жена едва ли нуждается, она, слава богу, не беспомощная и сумеет включить штепсель, чтоб вскипятить для себя молоко.

Он написал записку: «Маня, я не хотел тебя будить. Ухожу на службу. Постараюсь не задерживаться».

Потом надел пальто и с облегчением вышел из квартиры на воздух.

На службе у себя за столом у окна он поминутно зевал. Его сонливость делала все окружающее скучным, вялым, смутным, и два или три раза он поймал себя на том, что закрыл глаза и, уронив голову, на секунду вздремнул. Вообще, этот день походил на ночь в дачном поезде, когда хочется положить голову на плечо соседу или на чемодан и закрыть глаза. Очевидно, бессонная ночь и волнения утомили его. И он даже не смог ответить на несколько игривых шуток кассирши, которая всегда так мило улыбалась ему, кокетливая и толстая.

Домой он возвращался вялый, дремотно покачиваясь в трамвае. У трамвайной остановки его окликнули. Он поднял сонные глаза и увидел Соню, Манину подругу.

– Виктор! Ворона! А где же «здравствуй»? Не стыдно? Маня дома? Мне хотелось показать ей, какое я купила прекрасное шелк-полотно.

Эти слова словно разбудили его. «Полотно, – подумал он, – ну да! Может, она достанет и для нее?»

Он остановился и вдруг вспомнил. «К черту», – чуть не сказал он вслух. И мысль, что Соня не должна увидеть Маню, что любой ценой он должен задержать Соню здесь, не пустить к себе, заставила его задрожать.

– Нет дома. Нет дома, – сказал он скороговоркой.

– Вот как. Но ведь она скоро вернется. Я не спешу.

– Нет, не скоро. Не скоро. Не вернется, – сказал он.

– Ну, тогда я завтра или послезавтра забегу к ней, – сказала Соня и, махнув перчаткой, побежала.

Петров быстро поднялся по лестнице и перевел дух перед дверью. Он немножко постоял здесь на площадке, тревожно думая: а что там с Маней? Было тихо. Он открыл дверь, зажег свет в прихожей и посмотрел на вешалку. Шуба, муфта и боты – все было на месте. Да и могла ли она уйти куда-нибудь? Он пошел в столовую. Но там ее не было. Он пошел в спальню. Она сидела на кровати и читала книгу.

– Маня!

И в первое мгновение ему показалось, что все было по-прежнему, и рука, и подбородок. Ну конечно, в одной руке она держала книгу, а другую положила на подушку, облокотясь. Это была любимая ее поза, когда она читала.

– Маня. Дорогая, – сказал он. – Милая. Значит, все это было сном. Я так и был уверен, что это снилось.

Она молчала.

– Я даже не пустил Соню. Я сказал, что тебя нет дома. Она несла показать тебе шелк-полотно.

– Полотно? – спросила жена. – Отрез или два? Почему же ты ее не пустил?

Она приподнялась, и тут он увидел, что произошло с ее лицом. В первое мгновение он не мог догадаться. Подбородок был закрыт шалью, но над глазами чего-то не хватало. Ну да, не было ее бровей.

– Маня, что ты наделала? Зачем ты их сбрила?

Но не успел он закончить вопрос, шаль упала, и он увидел ее губу и то место, где у всех людей подбородок, и ее плечо как у статуи, плечо без руки.

И она словно спохватилась, словно он застал ее голой, быстро набросила шаль и закрыла то место, где у нее вчера еще был подбородок, но все же лицо ее было чужим, странным. Над глазами не хватало бровей, и потому выражение стало навсегда удивленным, спрашивающим. И он подумал: брови – это мелочь, и их можно сделать искусственными, и даже руку можно приладить, пригласив втайне от всех крупного профессора, но подбородок нельзя сделать искусственным, он не будет держаться. И нельзя же ходить все время с закрытым лицом.

Он отошел и снова посмотрел на жену, и почему-то ему вспомнилась Средняя Азия, Таджикистан, где женщины до недавнего времени носили чадру и могли ходить без подбородка, не говоря уже о бровях. Но теперь и они сбросили чадру, да и не мог он уехать с ней туда и записаться в таджики.

«Все это глупости», – подумал он так четко, что ему показалось, что он это даже сказал вслух. «Все это глупости, глупости».

Он стоял посреди комнаты и не знал, уйти ли к себе или остаться с ней. Он не знал, что делать. Раньше в такое время он обедал, а после обеда уходил с ней в гости, или в кино, или просто пройтись по бульвару. В дни, когда она лежала в постели больная гриппом или ангиной (она никогда серьезно не болела), он сидел возле нее, ухаживая за ней, рассказывал ей разные истории из своей жизни или читал ей вслух. Сейчас он отдал бы всё, лишь бы уйти от нее, уйти скорей, чтоб только не упала снова шаль и он не увидал опять это ужасное, удивленное навсегда лицо, лицо без подбородка.

– Маня, ты уже обедала? – спросил он.

– Да, – сказала она тихо. – Я весь день ем и ем. Не знаю, отчего у меня такой аппетит.

И он подумал: вероятно, это очень неприятная картина, когда она ест этим ртом, ртом без подбородка. Но почему-то он стал гнать от себя эту мысль. Может быть, чтоб не испортить себе аппетит.