Геннадий Гор – Обрывок реки (страница 50)
Сычуговы взяли мешок и ушли.
– Где пила? – спросила мать у отца, когда они ушли. – Брал ли ты у них пилу?
– Не брал я у них пилы. Они хотели зашить мне рот. На иголку, на! На! Зашей мне ихней иголкой рот, если ты мне не веришь. Ты мне не веришь, веришь им. Зашей мне рот, раз ты заодно с ними.
– Не знаю, – сказала мать, – не глядела бы я на тебя. На весь белый свет не глядела бы. Устала я с вами.
В доме было тихо, мать спала, когда принесли отца. Левый глаз его вытек, и правая рука его была сломана в двух местах. Его нашли в лесу, и люди, которые избили его, не захотели спрятаться, следы больших ног вели к дому, где жили Сычуговы.
Когда Сычуговых спросили, они ли избили моего отца, Сычуговы сказали, что они, и пожалели, что не убили его, дав слово, что будут бить его до тех пор, пока он не отдаст им пилу.
Мать моя пошла жаловаться на Сычуговых. Деревня наша стояла в лесу, далеко от города, и мать пошла жаловаться не в город, а к волостному судье. Но он выгнал ее и сказал, что, если она придет еще раз, он посадит ее в тюрьму. Судья тоже был Сычугов, дальний родственник наших Сычуговых, а урядник был женат на их сестре.
Маня
Петров посмотрел на жену и удивился.
Она сидела за столом, в левой руке держала блюдце, а в правой полотенце. Он хорошо помнит, что в другой руке у нее было полотенце. Полотенцем она вытирала блюдце. Петров посмотрел еще раз. Левая рука жены была на столе и держала блюдце, а правая исчезла. На том месте, где только что лежала рука, не было ничего.
Петров встал из-за стола и застонал. Он подумал, что у него что-то стряслось с глазами и, возможно, он потеряет зрение.
– Маня, – сказал он, – Ты не волнуйся. Это сейчас пройдет. У меня что-то случилось с глазами.
Он встал, подошел к жене и хотел взять ее за руку. Но руки не оказалось. На том месте, где только что была рука, не было ничего. И даже рукав исчез. Плечо было на месте, и левая рука лежала на столе, а правой не было.
– Маня, – сказал Петров. – Что это со мной? Сначала мне показалось, что я стал не так видеть, а сейчас я и не чувствую! Я подошел к тебе, чтоб потрогать твою руку. Но руки нет. Маня, со мной что-то случилось!
– Я не знаю, – сказала жена. – Рука в самом деле исчезла. Я ее уже не чувствую. Вот уже пять минут, как я сижу и смотрю и боюсь пошевелиться. Я хотела поднести полотенце к блюдцу и почувствовала, что полотенце падает. Я хотела поднять полотенце, нагнулась и опустила руку. И знаешь – я вдруг чувствую, что не могу достать полотенце, словно рука стала короче. Я нагнулась еще ниже. И вот почувствовала это, знаешь. Вдруг я почувствовала, что ее нет.
– Маня, успокойся, – сказал Петров. – Это нам кажется. Не может исчезнуть рука.
Но тут Петров посмотрел на жену и увидел, что у ней на лице уже нет подбородка. Подбородок исчез. Нос был на месте и два синих глаза, а еще ниже рот с золотым зубом, а ниже рта не было того, что должно быть там, то есть – подбородка. Лицо оканчивалось нижней губой, как у щуки.
Тогда Петров подумал:
«Ясно. Случилось что-то с моими глазами. Я начинаю терять зрение».
Он вышел в переднюю, где за столом перед зеркалом стоял телефон, снял трубку и вызвал неотложную помощь.
– Вы слышите? – сказал он. – Со мной что-то случилось. Я начал терять зрение.
Потом он посмотрел в зеркало и увидел себя: свои глаза, свой нос, свой рот. И все было обыкновенным, будничным: и передняя, где висела шуба жены и ее муфта и стояли ее боты, все было таким, как всегда. И он подумал, что муфта, пожалуй, ей не нужна. Зачем же ей теперь муфта, когда у нее нет правой руки?
Он еще раз посмотрел в зеркало на свое заспанное лицо. Очевидно, он спал в кресле в то время, как жена перетирала посуду, и вдруг сердце его забилось от испуга. Ну ясно, он спал. И все это видел во сне. И неотложную помощь вызвал зря. Сейчас придет врач и выругает его за ложный вызов и, разумеется, оштрафует. И он подумал, что сейчас действительно умирает где-нибудь больной, который нуждается в немедленной помощи, а врач едет не туда, к умирающему, а к ним. Вот сейчас раздастся звонок, войдет неотложная помощь и увидит его, здорового, заспанного, и жену, которая сидит за столом и перетирает посуду. И вся эта картина, разумеется, вызовет справедливое возмущение врача.
Петров потушил свет в передней и пошел в столовую к жене:
– Маня! Что я сделал! Я зря вызвал…
Но он не договорил.
Жена сидела за столом и плакала. Он посмотрел на нее и увидел, что руки у нее нет, а подбородок или, точнее, то место, где у нее был полчаса тому назад подбородок, она прячет от него левой рукой.
– Маня. Что с тобой?
Но жена плакала молча. И она была такая жалкая без руки и без подбородка, что ему самому захотелось заплакать.
В это время в передней раздался сильный нетерпеливый звонок.
– Это неотложная помощь, – сказал Петров и побежал открывать.
Он растерянно открыл дверь и увидел молодую девушку. Он ожидал почему-то увидеть старика, нахмуренного и торопливого.
Девушка сказала:
– Я неотложная.
И то, что это была девушка, совсем молоденькая и милая, заставило Петрова растеряться еще больше.
Он не знал, что делать. Показать ей свои глаза? Но с какой целью? Теперь ему было ясно, что дело не в глазах и глаза его были здоровые и невредимые (чтоб проверить себя, он посмотрел на девушку и увидел ее всю, хорошенькую, светлоглазую, и ее ножки, маленькие, тоненькие, как у школьницы десятого класса). Да, глаза его были здоровые и невредимые. И то, что произошло с женой… На одну секунду у него мелькнула мысль: не показать ли ей жену? Но он отверг эту мысль. То, что случилось с женой – внезапное исчезновение руки и подбородка, – едва ли имело отношение к медицине. И если это имело хоть отдаленное отношение к медицине, то это был настолько исключительный случай, что тут бы затруднился профессор, а не только девушка, вероятно скороспелый врач, недавно окончивший вуз вследствие своевременной сдачи зачетов.
Девушка стояла в дверях и с удивлением смотрела на Петрова.
– Где же больной?
– Вы знаете, – ответил Петров скороговоркой, – мне показалось, что жена опасно порезала подбородок. Произошло недоразумение. Не знаю, как загладить свой проступок. Этот вызов…
Девушка повернулась и побежала. Она не сказала ни слова и, очевидно, забыла, что может потребовать штраф. Она спешила, и ноги ее мелькали. И Петров поймал себя на некрасивой мысли: вот она, хорошенькая и молодая, а жена моя сидит в столовой и плачет. И нет у нее руки, что еще пустяки, у нее нет подбородка, и на лицо ее будет неприятно смотреть.
Он постоял в передней. Ему не хотелось идти туда, к плачущей жене. Он стоял в передней и смотрел на муфту, купленную зимой, и думал: да, муфту придется продать или сшить из нее воротник для зимнего пальто. Да, пожалуй, лучше ее переделать и сшить из нее воротник, чем продавать. Никогда не следует продавать хорошие вещи.
С тоской он возвратился в столовую. Жена по- прежнему сидела возле неубранной посуды. Она сказала тихо:
– Перетри чашки. А я их уберу в шкаф. Убрать можно и одной рукой. А вытирать одной рукой неудобно. Можно уронить и сломать.
Он еще раз посмотрел на ее лицо. Без подбородка оно было чужое, незнакомое, и только золотой зуб во рту да еще брови, прекрасные, тонкие, длинные брови, подтверждали, что это была Маня, его Маня, Маня, которую он так любил.
Ночь прошла бессонная, трагичная. И он только два или три раза вздремнул на диване, и, когда он просыпался, у него была надежда, что все, что случилось с женой, был сон, и сон этот кончился и он увидит жену прежней, с подбородком, таким круглым, мягким, с подбородком, который он так любил целовать и гладить. Но жена дремала, положив голову на подушку, и подбородка не хватало. Без подбородка она походила на рыбу. Он отвернулся и закрыл глаза, чтоб не видеть и забыть всё, опять с тайной и робкой надеждой, что утром все выяснится и придет в норму.
Утром она разбудила его уцелевшей рукой. Он посмотрел на нее. Она была вчерашней, однорукой и без подбородка.
– Витя, – сказала она. – Нужно сходить за хлебом и купить молока. Я хотела пойти сама, но на улице могут встретиться знакомые или соседи. Они спросят: «Где рука?» Ведь вчера вечером рука была на месте. Подбородок еще можно спрятать, закрыться шалью или поднять воротник и сказать, что болят зубы. Но отсутствие руки трудно скрыть.
– Да, – согласился он. – Если б ты была мужчиной, ты бы могла надеть мой плащ. Но женщины плащи не носят. И потом, какой плащ, когда на дворе еще зима, хотя и март месяц.
Он взял корзинку и вышел из дому. На улице было холодно, и прохожие шли съежившись, вприпрыжку, пряча руки в карманы, а подбородки в воротники. Он почти не чувствовал холода. Улица была прежней, и все дома такими же, какими он их видел вчера и месяц тому назад. Ничего не изменилось в мире. И прохожие тоже были такими же, как всегда, обыкновенными людьми, и руки у них были на месте, и подбородки тоже. А вот у жены исчезла рука и пропал подбородок, и все это произошло так быстро, внезапно, и он не мог понять, почему это произошло. Он никогда не слышал ни о чем подобном. И ему было грустно, что это случилось именно с его женой, с его любимой Маней. И хоть бы остался на лице или на плече какой-нибудь след и он мог сказать, что руку отрезало трамваем, а подбородок убрали, когда делали операцию, вырезая рак, но следа не было, и было такое впечатление, что руки и подбородка никогда не существовало и жена так и родилась без них уродом.