Геннадий Гор – Обрывок реки (страница 102)

В вагоне опять к ней подошел тот же слепой с книгой и предложил погадать. И Лида поймала себя на сильном желании погадать еще и узнать, совпадет ли новое предсказание с тем, что сказал слепой раньше. Но ей вдруг почудилось, что слепой трогает немытыми пальцами не книгу, а ее, Лидину, душу.

Неделя, которую Лида положила себе на сборы, уже близилась к концу. Уже были связаны, сложены, обшиты мешками вещи, и на них химическим карандашом были написаны фамилия владельца и ленинградский адрес, нет, не Моховая, где у Лиды не осталось ничего, кроме воспоминаний, а Карповка на Петроградской стороне, квартира Е. И. Хворостовой, где Лида предполагала остановиться на первое время, пока не получит жилплощади.

Только на первые два-три дня.

Каким милым, дорогим казалось теперь все, что должно было остаться здесь: и чистая половина тети-Дуниной избы с огромной печкой, и окно, в которое видна гора, круглая посредине, а потом вдруг крутая, острая, с синей заплатой леса и с желтой заплатой полей, и даже труба ЗакамТЭЦ с огромной волной дыма, и все избы, бани, изгороди, кусты, тропинки.

И вот Лида уже везла вещи на станцию, озабоченная и чуть огорченная всем предстоящим и в то же время довольная, радостная.

С крыльца своего дома на нее смотрел старик Елохов, трогая свою белую бороду длинными пальцами, толстый, похожий на прасола, в длинной, как кафтан, рубахе, смотрел и щурился и, видимо, что-то даже сказал, но Лида не разобрала что.

Лошадь бежала резво. Вещи прыгали и били тетю Дуню по ее деревянной ноге.

– Черемуха-то, а, – сказала тетя Дуня, – в нашем-то огороде во второй раз цветет.

– А у Парфен Иваныча?

– Тоже. Старик-то не соврал.

И Лида подумала, что в хлопотах она даже не заметила, что черемуха цветет второй раз в течение одного лета, но ей сейчас не до того: нужно достать билет и сесть с детьми и вещами в поезд, который на этой станции будет стоять всего пять минут.

Пришли Лиду провожать школьники и даже старики. Бабы принесли ей вареные яйца, ягоды, столько ягод, что их будет не съесть. Небо было темное, с синим тревожным светом. Раздался сухой раскат грома, стало душно, и вдруг кто-то заплакал глубоко, искренне. Лида по голосу узнала Настю и поцеловала ее в мокрые губы, но не успела проститься с Сергеевной и тетей Дуней, как подбежал поезд. Не сразу нашли вагон, втолкнули детей и уже на ходу бросали вещи. Лида посмотрела на провожатых – блеснуло и раскатилось грохоча, поезд шел уже вовсю, и все осталось позади сразу, а в открытую дверь теплушки синело темное небо. По крыше вагона забарабанил дождь.

Глава двадцать шестая

На каждом растении дощечка. На ней латинское название. Возможно, что русские женщины, недавно еще работавшие в колхозе, поливая растения, называют их по-своему, по-русски, по-деревенски. Их связывает с этими растениями нечто большее, чем время и обязанность, их связывает страдание. Они поливали их в 1942 и 1943 году, когда воду надо было носить в ведрах из Невы и когда в Ботаническом саду звенело стекло, оттого что снаряд разрывался возле оранжереи.

На земном шаре около четырехсот тысяч видов растений, и еще не создано такое стеклянное небо, под которым они были бы собраны все. Но в детстве Ляля думала, что эта участь всех тропических растений – быть занумерованными и стоять с латинским названием, от которого всегда пахнет аптекой (и как они только не засохнут от этих названий), и только русским деревьям – осине, березе, сосне, иве, рябине, калине – суждено свободно расти и цвести.

Ей помнится, как она приходила к отцу в оранжерею. Растения спали. И казалось, не спал только кувшинчик, а дремал и переваривал свою пищу.

Окоченели саговники, погибли, как погиб бы слон на льду Чукотки.

Но сколько растений удалось сберечь, сохранить, и сейчас они цвели.

Под открытым небом рядом с кленами стояли растения Японии и Индокитая. Их выставили сюда в горшках или временно пересадили, лето обещало быть теплым, сухим.

А в той оранжерее, где когда-то стояли жирафоподобные пальмы, трогавшие своей верхушкой стекло потолка, теперь был детский дом, ясли для детей-пальм и детей-папоротников. Молодые растения росли буйно, казалось, даже заметно простому глазу, как на картинах Ван Гога. Пройдет несколько лет, и ленинградец потянет на себя обжигающую морозом дверную ручку и прямо из зимы войдет в тропический лес.

Ляля привела сюда брата Жоржку, приехавшего с фронта на два дня, и, пожалуй, жалела о том, что привела. Жоржка шел и смотрел с каким-то недоверием на все эти растения, и легкая усмешка была на его губах. Вероятно, он думал в это время: да, конечно, все это интересно, но ведь в мире, и в Ленинграде особенно, много более важного, существенного, чем все эти орхидеи. И вероятно, много есть в Ленинграде людей, которые ни разу за всю жизнь не бывали в Ботаническом саду и от этого не стали хуже.

И если это был бы не Жоржка, другой, она бы стала возражать, рассказывать о том, что сам Петр I, практичнейший и самый дальновидный из людей своего века, приказал создать Аптекарский огород, из которого и вырос впоследствии ленинградский Ботанический сад, и что в гербарии есть растения, собранные и засушенные лично Петром I, и что во время блокады Ботанический сад снабжал огороды города рассадой, а аптеки и госпитали аптекарскими растениями. Все бы это она сказала, если б это был не ее брат Жоржка. Но с Жоржкой, с братом, она не умела спорить, и ей всегда казалось, что она права, а он не прав.

– Пойдем-ка лучше пить чай, – сказала она.

– Отчего ж, – ответил Жоржка, чтоб сделать ей приятное. – Еще посмотрим.

Пили чай не в столовой, а в Лялиной комнате, и Жоржка посматривал на картину Челдонова: почему она уцелела, когда не осталось ни одной из других висевших еще с детства картин.

В прихожей, дребезжа, зазвенел звонок. Ляля выскочила и возвратилась с телеграммой.

– От одной женщины, – сказала она. – Едет в Ленинград с детьми. Я ее решила пустить к себе на время. Ей и остановиться-то негде. Дом разбомбило.

– Учились вместе? – спросил Жоржка.

– Нет. Жена одного знакомого. – Помолчала. – Челдонова помнишь?

– Художника-то? – нахмурился Жоржка.

Он вспомнил последнюю их встречу и как Челдонов попросил остановить машину и вышел, а машина пошла. Рассказывать об этом Ляле не стоит, начнутся расспросы, упреки, и выйдет так, что Челдонов погиб из-за него, а может он живой. Но даже если он и погиб, в мыслях у Жоржки ничего не изменилось по отношению к нему: художник, и только, и, вероятно, очень задавался, что талант, а талант или нет – судить не мне, ну а если даже талант, так что?

Ляля вымыла комнату, в которой будут жить Лида и дети. Заняла у соседей стулья, – придут, некуда будет сесть. Купила в комиссионном этажерку. Комната не должна была выглядеть пустой. И уже не в первый раз подумала: интересно, какая она, эта Лида – высокая, с красивым, замкнутым, неподвижным лицом и с холеными пальцами, как у кассирши в Гастрономе, что на углу улицы Кирова и Большого, или, скорее всего, коротконогая, с воспаленными глазами и суетливой мыслью: что где дают и нет ли знакомого в тресте столовых?

Через два-три дня она должна уже быть здесь.

Ляля подходила к стене, на которой висел пейзаж Челдонова, смотрела и не могла решить, убрать ли картину или оставить висеть.

Ей самой было неясно, как поступит она: заговорит ли с Лидой о ее муже и о тех неясных, в сущности чистых отношениях ее, Ляли, к Челдонову, неопределенных, но которые, даже если говорить об этом словами, опошлятся, станут определенными потому, что ей не удастся найти нужные слова. И как она будет говорить об этом, о чем она даже не хотела часто додумывать до конца, с какой-то кассиршей с неподвижным лицом или с коротконогой гражданкой, у которой воспалены глаза и суетится в голове, не дает покоя промтоварная мысль, и которая устроит, конечно, скандал, в сущности за что? За то, что Ляля любила Челдонова и скрывала это от него, а он к ней относился, как, вероятно, относится ко многим своим знакомым молодым девушкам.

Накануне того дня, в который она предполагала, они приедут, Ляля позвонила на Московский вокзал. Ей ответили, что поезд, с которым возвращаются в Ленинград эвакуированные, теплушечный 505 или 503 и твердого расписания у него нет, можно только предполагать, что придет он вечером следующего дня.

В эту минуту, когда Ляля собиралась выйти из дома и поехать на вокзал встретить Лиду, в передней задребезжал звонок. Ляля левой рукой зажгла свет, а правой открыла дверь.

В переднюю вошел и бросил вещи человек в брезентовом пальто, тот самый, у которого она украла два полена, ледяшки-глаза смотрели, как в замочную скважину, на ногах были не валенки, ботинки, по случаю лета, но раздался скрип знакомый, унылый, точно на полу уже был снег. Остановился посреди передней и через плечо Ляли заглянул дальше в комнаты.

– Что вам надо? – спросила Ляля.

– Мне? – И усмешка поползла, и показались редкие зубы.

Но в эту минуту вошла незнакомая женщина, и тоже с вещами, и двое детей. И у детей в руках тоже было по маленькому узлу. У женщины было растерянное выражение лица, она посмотрела на Лялю и вдруг сказала:

– Мы, должно быть, не туда. Скажите, где квартира Хворостовой?