Геннадий Есин – От Конотопа и до Крыма (страница 4)

Орда развернулась и ушла в Крым.

Здесь и далее я не собираюсь оправдывать грабительские походы: сожжённые дома, разрушенные города, тысячи убитых, десятки тысяч пленных, сотни тысяч трагедий и изломанных человеческих судеб. Невольничьи рынки Кафы и Истанбула были переполнены живым товаром…

Хотя в самом Крыму ясыря оставляли мало. По старинному крымскому обычаю рабов через пять лет отпускали. Многие из вольноотпущенников оставались. Известен случай, когда вторгшийся в Крым (в 1675 г.) атаман запорожцев Иван Сирко захватил огромную добычу, в том числе около семи тысяч христианских пленников и вольноотпущенников.

«…числом три тысячи, нашли за лучшее вернуться в Крым, нежели идти в христианскую землю; другие, числом четыре тысячи, пожелали вернуться в свою землю на Украйну. Сирко приказал всех их накормить и потом одних оставил при себе, а других отпустил в Крым.

Отпуская последних, спросил у них, зачем они стремятся в Крым; спрошенные отвечали, что в Крыму у них есть оседлости и господарства, и потому там им лучше будет жить, нежели на Руси, где они нечего не имеют.

Отпуская тех людей, Сирко не вполне еще верил, чтобы они действительно пошли в Крым, но надеялся, что они вернутся на Русь и, поднявшись на бывшую там могилу, смотрел на них до тех пор, пока их не стало видно.

Когда же убедился в их твердом намерении идти в Крым, тогда приказал молодым козакам сесть на коней, догнать отпущенных и всех до единого и без всякой пощады выбить и вырубить.»

Сирко, не моргнув глазом, приказал уничтожить своих соплеменников только за то, что они предпочли сытую жизнь на чужбине нищете на родине.

Но профессора Яворницкого, чьи слова я только что привёл, в отличие от сегодняшних украинских учёных, заботила историческая справедливость, а не репутация национального героя.

Постараемся и мы очистить портрет Девлет Гирая Кырымского от излишней черноты.

«…Жгу и пустошу Россию (писал Хан Иоанну Васильевичу) единственно за Казань и Астрахань, а богатство и деньги применяю к праху. Я везде искал тебя, в Серпухове и самой Москве […], но ты бежал […] и смеешь хвалиться своим царским величием, не имея ни мужества, ни стыда.»

Безусловно, погибшим было глубоко всё равно из каких таких побуждений их лишили жизни, но отметим: «чужой», Девлет Герай приказал убить несчитанное количество москвичей не из-за врождённой азиатской жестокости, а следуя заповеди из Священной книги Кур'ан:

«O те, которые уверовали! Предписано вам возмездие за убитых: свободный – за свободного, и раб – за раба, и женщина – за женщину».

Так за кого же так жестоко мстил злопамятный татарин?

«Город был взят и пылал в разных местах; сеча престала, но кровь лилась, раздражённые воины резали всех, кого находили…, в домах, в ямах; брали в плен жён, детей или чиновников. Двор царский, улицы, стены, глубокие рвы были завалены мёртвыми; от крепости до Казанки, далее на лугах и в лесу ещё лежали тела и носились по реке.»

Вышесказанное относится к булгарам, до последнего защищавших свою столицу – Казань от стрельцов и озверевших дружинников Ивана IV. Сожжение Москвы 1571 года – это «зеркало» взятия Казани 1552 года. Жестокость Ивана IV породила симметричную жестокость хана под Москвой.

Может, кому не понравится, то, что он прочтёт дальше, но через параллель 1571 года мы видим, что Крымский хан выступил не как случайный грабитель, а как политический деятель, действующий в рамках жёсткого кодекса чести и религиозных догм, в то время как «национальные герои» (будь то Иван Грозный или тот же Иван Сирко) вели себя куда более противоречиво.

А как же «наш» государь? Ведя переговоры с Крымским Ханом, Иван Грозный юлил, изворачивался, слал униженные письма полные смирения, обещал уступить Астрахань, а

«… когда же опасность миновала, снова царь занялся оным. Из всех городов свезли невест в слободу, и знатных и незнатных, числом более двух тысяч; каждую представляли ему особенно. Сперва он выбрал 24, а после 12, коих надлежало осмотреть доктору и бабкам…»

Вот такими важными государственными делами занимался владетель Северо-Восточной Руси, осмелившийся, первым среди Рюриковичей, официально примерить на себя титул «Царя».

Почему я так написал? А потому что московские князья исторически были вассалами Великой Степи, и принятие титула «Царь» было актом дерзкого присвоения чужого статуса.

Подлинный Иван IV – фигура сложная и противоречивая, он и «собиратель земель», и деспотичный, а порой и трусливый правитель, чьё бегство привело к гибели Москвы.

Последствия конотопской «победы»

«Мавр (в нашем случае – крымские татары) сделал своё дело…», и князь Трубецкой «рушил зпод Конотопу и так оборонною рукою аж до Путивля пришол юже без шкоди» (т.е. без потерь). Городок Путивль войска гетмана взять не смогли и после трёх недель безуспешных штурмов от местечка отступили с позором. А сам Виговский «з ордами от Путивля отступивши, под Гадяч потягнул».

«Там же под Гадячом докончил згоди з королем его милостю, на том постановивши, же сам воеводою киевским был, а с каждого полку Козаков по килка сот до шляхетства міли быть приняти, также шляхта вся и козаки трох воеводств: Киевского, Черніговского, Браславского.»

Обратите внимание: Летописец однозначно указывает, что гетман Виговский подписал союзный договор с Польшей после конотопского сражения, не оставляя камня на камне от официальной украинской версии, утверждающей, что русские войска были введены, чтобы покарать малороссов за сепаратизм. Они вошли в пределы Гетманщины для подавления возникшей там смуты.

А в этом случае Виговский из «защитника суверенитета» превращается в того, кем он и был на самом деле – в очередного смутьяна и своевольника, который в панике бросился в объятия Варшавы, когда понял, что татары уходят, а Москва никуда не делась.

Беспокойный атаман запорожцев Иван Сирко вместе с донскими казаками напал на степные улусы, и ногаи, составлявшие более половины татарского войска, ушли защищать родные кочевья. В Крыму турецкий падишах затеял очередную политическую рокировку, и правоверные ушли за Перекоп, не позабыв, иншалла, прихватить по дороге ясырь. Оставшихся татар Виговский «выслал в землю Московскую задля здобичи и ижбы пустошили», надеясь, что армия Трубецкого уйдёт.

Ну, нравилось Виговскому «пустошить» и всё тут! Справедливости ради отметим, Иван Ефстафьевич полагал «попалити» не только русские города, но и украинские Ромны, Веприк и Миргород, а население «зганяти за Днепр», не уточнив, куда именно, на восток – к «москалям», или на юг, к татарам.

Однако тому времени Виговский «утомил» уже не только бесправных селян. Переяславский полковник Тимофей Цецюра принялся зазывать «казаков знатных», которых «казал повязати, а напотом и позабивати на смерть». Подобная аргументация подействовала на сторонников Виговского, к тому же Цецюра выпросил у воеводы киевского, боярина Шереметева «людей московских» и подмогу получил.

Предприимчивый Цецюра сговорился с Васютой Золотаренко, сподвижником Хмельницкого и чуть ли не сродственником первого гетмана Всея Руси. Благородный казачий воевода легко предал Виговского. Остальное уже было «делом техники».

В течение часа казаки порубили пять хоругвей польских жолнежей в Нежине, потом – в Чернигове, Березной, Мене.

«И того ж часу послали до Путивля до боярина и князя Трубецкого, жебы наступовал з войском московским под Ніжин.»

Здесь остановимся. Некоторые историки, особенно в далёкой Канаде «богатеют думкой», что кровожадный Трубецкой повторно вторгся в Украину с «новым войском». Да и как иначе, если приведённые ими цифры потерь москалей под Конотопом превышают списочный состав всей русской армии? К сожалению, нет, шановни панове! Цецюра с компанией вызвал боярина-воеводу из-под Путивля! Помните? Именно там встало русское войско, отступившее из-под Конотопа!

К сентябрю 1659 года, то есть уже через два месяца после «победной» для Выговского битвы, присягу русскому царю принесли: полковник киевский Иван Екимович; уже известный нам Тимофей Цецюра; черниговский – Аникей Силин с казацкими полками и населением этих городов.

Армия Трубецкого торжественно вошла в Нежин, где «белому» царю присягнули мещане и казаки полка Василия Золотаренко.

Неугомонный атаман Сирко вернулся из Крыма, но без дела не сидел. В Сечи, на этот раз с соблюдением всех процедурных формальностей, старым-новым гетманом снова выбрали Юрася Хмельницкого, а когда Виговский под Белой Церковью «хотячи полки купити» (в смысле объединить, то есть собрать в купу), вышел к народу, казаки его не поддержали. У них уже был свой, легитимно избранный гетман!

Низложенному Виговскому ничего не оставалось, как бежать в Польшу и там, на Волыни его без суда и следствия расстреляли по обвинению… в организации на Правом берегу антипольского и промосковского восстания Дмитрия Сулимка!

Однако булаву, знамя, печать и прочие атрибуты гетманской власти Виговский успел-таки передать Хмельницкому-младшему!

Герой обороны Конотопа от русских войск – коронный хорунжий, он же казацкий полковник, Григорий Гуляницкий тоже бежал в Польшу, где также был обвинен в измене и заключён в Мариенбургскую крепость. Дальнейшая его судьба неизвестна.