Геннадий Есин – Один год инспектора Лестрейда (страница 4)
– Нет, сэр. Вы никому ничего не должны. Тем более мне.
– В тот вечер полковник Картер говорил непрерывно. Всё говорил и говорил…
– Вы ему отвечали?
– Нет, инспектор. Он разговаривал сам с собой. Но потом обратился лично ко мне.
– Что именно он вам сказал?
Лейтенант поднёс фигурку к самым глазам.
– Он спросил: «Лейтенант Слоан, вам приходилось стрелять из пулемёта?» Я ответил: «Из французского «Гочкисса». На треноге». Картер сказал, что «Гочкисс» – не то. Вот «Максим» – другое дело. Особенно при расстрелах. Только вода в кожухе быстро закипает…»
– Расстрелах? Кого?
– Я не уточнял.
– Вы подходили к Картеру?
– Зачем?
– А скажите, пожалуйста, лейтенант, кто-нибудь из ваших соседей ночью вставал?
– Не знаю.
– Может быть, вы видели в палате постороннего? Слышали скрип двери, разговор в коридоре?..
– Нет, сэр. Ночью я спал.
– От кого вы узнали о смерти полковника Картера?
Слоан переложил фигурку в левую руку. Его лицо оставалось совершенно бесстрастным.
– Ни от кого… Ведь Картер умер не вчера… Он давно уже был мёртв…
– Вот как? – удивился Лестрейд. – И как же он умер?
– Я убил его… на дуэли.
– За что, если не секрет?
– Какие могут быть секреты между своими? Я убил его за поведение, недостойное британского офицера. Картер был не полковником, а палачом. Но самое страшное было не в этом.
– А в чём же, мистер Слоан?
– В том, что в палачи он определил себя сам.
Из-за свинцово-сизых туч несмело проглянуло солнце – и на ковёр легли полосы света и тени.
Словно решётка на окне тюремной камеры.
3 февраля 1903 года. Позднее утро
Лестрейд стоял у высокого окна, наблюдая, как ветер крутит позёмку, когда дверь за его спиной отворилась и в кабинет главного врача вошёл капеллан Джозеф Теннант. Левой рукой он прижимал к груди знакомую Лестрейду увесистую Библию в кожаном переплёте, в правой была записная книжка.
– Здравствуйте, преподобный, – поздоровался первым Лестрейд. – Меня зовут Джордж Лестрейд, я…
– Знаю, сын мой. Вы тот, кто пришёл за истиной. Ибо сказано: «Подвизайся за истину до смерти, и Господь Бог поборет за тебя»1.
– Хорошо… если бы Господь поборол за меня.
Теннант без приглашения сел в отставленное Лестрейдом к камину кресло главврача. Устроил на коленях Библию, положил на неё записную книжку, а сверху, как на алтарь, аккуратно сложил руки. В камине разгорался уголь, и ярко-красные отблески пламени играли на блестящем переплёте, оживляя потускневшее золотое тиснение.
– Сестра Симпсон сообщила, что вы плохо спали в ту трагическую ночь?
– Как и многие, я не люблю ночную тьму, в особенности, когда с нею приходит смерть.
– Извините, мистер Теннант, но ваши слова прозвучали несколько двусмысленно. Откуда вам было знать, что именно в эту ночь убьют полковника?
– Верно, – живо отреагировал Теннант. Но сказано: «Я, Господь, обращу лицо Мое на него и истреблю его».2 Я не знал дня, но был уверен, что рано или поздно его настигнет кара небесная.
– Не соглашусь с вами, ваше преподобие. Я не думаю, что божий промысел может реализовываться через умышленные убийства. Хотя… Кто-нибудь заходил в палату? Или может быть вы слышали что-то подозрительное? Шаги, голоса…
– Никто не заходил. А голос… исключительно Картера. В ту ночь он разговаривал сам с собой, впрочем, как и в предыдущую.
– А ваши соседи по палате… Кто-то вставал, выходил…
– Йейтс ворочался. Мортон стонал. Слоан… Лейтенант спал сном безгрешного праведника.
– Мне он сказал, что разговаривал с полковником…
– Ему это приснилось. Я не слышал голос Слоана.
– Ладно… Как вы полагаете Картер заслуживал смерти?
– Мне Картер не исповедовался. Но любил бахвалиться, что подарил английскому языку понятие, которому до него не было названия.
– Название… Что-то я не пойму вас, мистер Теннант. Полковник занимался в Южной Африке географический исследованиями?
– Картер по поручению генерала Китченера занимался организацией концентрационных лагерей, но не для буров, а для их семей… От тифа, болезней и голода в них погибли десятки тысяч людей. А я был… в одном из них, – голос Теннанта дрогнул. – И видел, похожих на обтянутые кожей скелеты стариков, детей, с раздутыми от голода, животами; исхудавших женщин, закутанных в грязное, кишащее вшами тряпьё.
Вы не спросили, почему я не упомянул среди пленных мужчин. Потому что их отправляли в другие лагеря, в Индию и на Цейлон.
– Благодарю вас, мистер Теннант.
Священник передал принесённую записную книжку. Лестрейд открыл. На первой странице аккуратным, бухгалтерским почерком было написано:
Инспектор вопросительно посмотрел на священника:
–Это записи Картера?
Тот молча кивнул, открыл Священное Писание на заложенной странице и прочитал: «Вот дела, которые вы должны делать: говорите истину друг другу; по истине судите у ворот ваших».3 Перекрестился и вышел.
Лестрейд проводил пастора взглядом и прошёл к крайнему книжному шкафу. Где-то здесь ему раньше попадалась на глаза Библия. Инспектор долго листал, пока не нашёл вторую, последнюю и первую фразы, процитированные Теннантом. Именно в такой последовательности они оказались в Библии.
Лестрейд прошёл ближе к свету и, встав у окна, вслух прочитал: «Вот дела, которые вы должны делать: говорите истину друг другу; по истине и миролюбно судите у ворот ваших.»
Читая слова пророка Захарии, пастор опустил слово: «миролюбно».
3 февраля 1903 года. Полдень
Столярная мастерская располагалась в цокольном этаже лечебного корпуса: место, где человеческое безумие усмирялось монотонным трудом. Густой запах разогретой древесной смолы здесь смешивался с хвойным ароматом сосновых опилок, создавая обманчивое предпраздничное настроение.
Инспектор Лестрейд спустился по крутой лестнице и остановился в проёме открытой двери. Полуподвальные окна, занесённые снегом, пропускали в помещение тусклый, мертвенно-голубой свет.
Сержант Йейтс сидел на низком табурете у верстака.
Приземистый, широкоплечий, с крепкой шеей и руками, подходящими для грубой работы плотника. Высоко закатанные рукава простой фланелевой рубахи обнажали грубые наколки, выцарапанные ножом и густо присыпанные чёрным порохом.
На правом предплечье сверху-вниз читалось «Мафекинг», под ним – «1899-1900». На левом красовался довольно большой крест с расплывшейся датой «1902». Татуировки были словно шрамы памяти, проступившие после войны на руках сержанта.
Йейтс методично полировал деревянный шар размером со средний череп, превращая его в идеально гладкий. Размеренный шорох наждачной бумаги напоминал хриплое дыхание невидимого зверя.
– Сержант Йейтс? – негромко уточнил Лестрейд.
Рука замерла, но головы он не поднял.