Геннадий Борчанинов – Разыскивается живым или мёртвым (страница 6)

Но ярко размалёванные девицы теперь казались жутко красивыми, местные ковбои – дружелюбными и приветливыми, музыка фортепиано – задорной и весёлой. Я не из тех, кто в пьяном виде начинает крушить всё вокруг и задираться по любому поводу, я становлюсь добрым и податливым, словно растопленный воск, и моментально отрубаюсь, стоит мне только принять горизонтальное положение.

– Мистер Шульц, вы говорили, что ваш лучший друг умер у вас на руках, – проворковала одна из девиц. – Это так… Печально и романтично…

Я тут же нахмурился, вспоминая Дэнни. Он так и лежит там, в песках, пока я тут гуляю и праздную. Я жив. А он нет. Его кости будут глодать койоты. По моей щеке покатилась пьяная слеза.

– Да, его звали Дэнни, – выдавил я. – Мой единственный друг в этой чёртовой стране…

– Нам очень жаль, мистер Шульц, – вздохнули девицы одна за другой. – Да, очень жаль.

– Спасибо, красавицы, – сказал я.

В руках у меня вновь оказался стакан, наполненный местным виски, от которого нутро полыхало огнём так, словно это была жидкость для розжига.

– Помянем, – предложила одна из девиц.

– За Дэнни, самого лучшего чёрного стрелка из всех, что я знаю, – вздохнул я. – Покойся с миром, Деннис Роберт Браун.

– Чёрного? – фыркнула одна из них.

– Что-то не так? – спросил я, так и не донеся стакан до своего рта.

– Вы сказали, что ваш единственный друг – чёрный, – повторила она.

– Ну и что? – спросил я.

– Вы, похоже, и вправду янки. Любитель ниггеров, – скривилась девица. – Я не буду пить за чёрного.

Я с грохотом поставил стакан обратно на стол, набрал воздуха в грудь для того, чтобы ей возразить, но понял, что это бессмысленно и лучше не начинать тут новый конфликт. Это снова может кончиться стрельбой, вот только уже в меня.

– Я тоже был о вас лучшего мнения, мадемуазель, – вместо этого процедил я. – В душе Дэнни был белее январского снега, но это уже неважно. Прощайте.

Глава 4

Утро началось для меня с жесточайшего похмелья, и я поклялся себе, что больше не возьму в рот ни капли местного паршивого виски. Кажется, моё расставание с аборигенами прошло не очень гладко, но проснулся я всё же в нормальной постели, в угловой комнате. В одежде, бейсболке и с револьвером за поясом, который больно впился мушкой мне прямов то самое место. Спасибо, что не заряжен.

Здесь же, в комнате, нашёлся тазик воды, и я сумел по-человечески умыться. Неплохо было бы заодно и побриться, но бритвенных станков тут ещё не изобрели, так что все ходили бриться к парикмахеру. Неплохой, кстати, вариант для прогрессорства, прибыльное должно быть дело, а обычный Т-образный станок с одноразовым тонким лезвием собрать вообще проще простого. Нужен всего лишь винтик и гаечка, а сам станок можно сделать тоже из металла, отливать из какого-нибудь мягкого и недорогого сплава. Сделал себе мысленную зарубку.

А пока придётся отращивать бороду, которую я терпеть не мог. Мало того, что она чешется, так и под здешним солнцем можно вовсе сдохнуть от жары. За крохотным окном оно уже вовсю светило, комнатушка нагрелась, внутри стало душно. От того и проснулся.

В такую погоду надо лежать под кондиционером, не делая лишних движений. Увы, мне придётся всё-таки выйти.

Я снова натянул кепку, чтобы мозги плавились поменьше. Желательно бы вообще раздобыть широкополую шляпу, как у местных, чтобы не выделяться из толпы и чтобы её поля укрывали от солнца чуть больше, чем глаза и нос. Остальное не особо выделялось. Джинсы они и в Африке джинсы, куртка-бомбер… Фасон, конечно, здесь немодный, да и к застёжке-молнии могут возникнуть вопросы, но куртка тоже пока сойдёт. А вот кепка… Вчера, кажется, меня кто-то спрашивал насчёт этого белого медведя на логотипе. Пришлось что-то соврать, уже не помню, что именно, но если спросили раз, будут спрашивать и впредь. А лишние расспросы мне ни к чему.

Но первым делом надо думать не о модных шмотках, а о том, как раздобыть денег на эти самые шмотки. Пять тысяч долларов за голову Хорхе Мартинеса это, конечно, хорошо, но в ближайшее время маловероятно. Надо начать с чего-нибудь попроще. Нарубить кому-нибудь дров, натаскать воды. Простая и честная работа. Вот только ещё бы найти, кто готов за такую работу платить.

Я теперь начал понимать, почему люди подаются в бандиты. Когда револьвер оттягивает пояс, гораздо проще кого-нибудь ограбить, нежели честно заработать. Стоит лишь один раз начать, вступить на кривую дорожку, и пиши пропало. Коготок увяз – всей птичке карачун.

Такой соблазн преследовал и меня. Да, револьвер пуст, но об этом знаю только я, а какой-нибудь седой джентльмен или наивная барышня об этом не знают. Но я понимал, что я в Техасе, и седой джентльмен может запросто вытащить дерринджер из рукава, а барышня может достать обрез из дамской сумочки. А пожить мне ещё хотелось. И не просто пожить, а пожить хорошо, желательно перед этим укокошив Мартинеса и его банду.

Я покинул комнату, попрощался с барменом, натиравшим стаканы в абсолютно пустом зале, и вышел на улицу, навстречу палящему техасскому солнцу. При свете дня городок показался мне чуть более убогим, чем вчера вечером. Так и не понял, за счёт чего этот посёлок существовал. Ни железной дороги, ни обширных пастбищ или полей поблизости не было. Возможно, где-то рядом есть шахты. Ну или на крайний случай, местные живут здесь за счёт близости к Эль-Пасо и государственной границе, то есть, за счёт контрабанды.

Потёртая вывеска «Припасы Томпсона» вновь привлекла моё внимание, и я направился прямо туда, в магазин, где меня встретил напомаженный хлыщ с чёрными тонкими усиками. Даже и не думал, что в Техасе этого времени найдутся такие, но в Америке, как в Греции, есть всё.

– Чем могу помочь? – промурлыкал он, заранее настраивая меня на неприязнь своим видом и поведением.

– Мистер Томпсон, я полагаю? – спросил я.

– Собственной персоной, – сказал он.

Изначально я хотел спросить у него какую-нибудь работу в обмен на пригоршню патронов к кольту, но сейчас уже передумал. Если бы у меня было хоть что-нибудь, что можно продать, мне жилось бы гораздо проще.

– Я пока взгляну на ассортимент, – пробурчал я, окидывая взглядом полупустые полки.

Стеллажи и витрины занимали всё свободное пространство, так что внутри магазина было тесновато, но заполнить их мистер Томпсон, очевидно, не мог.

– Если что-то заинтересует – обращайтесь, – улыбнулся он.

Томпсон пытался торговать всем, от патрона и до резиновых изделий, и взглянуть всё-таки было на что. Сапоги, брючные костюмы, шляпы, ремни, кобуры, оружие от маленьких дерринджеров до винтовок и ружей, консервы, упряжь, ножи, и прочее, и прочее. Всякая всячина, тысяча мелочей.

Будь у меня безлимитная кредитка, я скупил бы половину магазина. Предметов первой необходимости набиралось больше, чем я думал изначально, а серебряный доллар у меня был всего один. Даже самые захудалые сапоги стоили десятку. Роскошные сапоги с высоким каблуком и вставками из кожи какой-то рептилии стоили полтинник.

Собственно, их вид и натолкнул меня на мысль продать ботинки. Я носил качественные и крепкие рабочие бутсы-говнодавы, почти новые. Немного стереть пыль, и можно попробовать впарить их этому Томпсону. Взять вместо этих ботинок что-нибудь попроще, а на вырученную разницу прикупить всё необходимое. Звучит как план.

– Мистер Томпсон! А что вы думаете насчёт бартера? – спросил я, и торговец оторвал взгляд от здоровенного гроссбуха.

– Если у вас есть что-то интересное на обмен, то я всегда рад, – сказал он. – Если, разумеется, на этих вещах нет крови.

– Нет, я хотел предложить на обмен свои ботинки. Клянусь вам, это самые крепкие ботинки на всём Юге, их не прокусит даже луизианский аллигатор, – с жаром произнёс я.

Я знаю, как торговаться с американцами. Им нужна история, эмоция, а не факты и характеристики.

– Я прошёл в этих ботинках половину пустыни Чиуауа, и они до сих пор как новенькие! – воскликнул я.

– Мистер… Шульц, да? Я слышал вашу историю… Гм… – Томпсон смущённо улыбнулся. – Вы так расхваливаете ваши ботинки, словно думаете, что их буду носить я.

– Я просто рассказываю всё, что нужно о них знать, – пожал плечами я. – Такие есть только у меня и у Майкла Джексона!

– Любопытные, и правда, я таких не видал. Шнуровка… Что-то в духе индейских мокасин? – пробормотал Томпсон.

– Лучше, гораздо лучше! Натуральная кожа африканского буйвола, подошва из хромированного каучука! – воскликнул я.

– Хромированного? – не понял он, зато я понял, что ляпнул что-то не то.

– Последнее изобретение парижских химиков, – уверенно сказал я.

Если порешь чушь, то лучше делать это с максимально уверенным видом.

– И сколько же вы за них просите? – хмыкнул Томпсон.

Кажется, я смог его заинтересовать. Иначе он бы и не заикнулся о цене. Я крепко задумался, почесал щетину на подбородке, ещё раз взглянул на стойку с сапогами.

– Шестьдесят долларов, – произнёс я. – Это эксклюзив. Таких больше ни у кого нет.

И не будет ближайшие лет сто. Или сто пятьдесят.

– Вы шутите, мистер Шульц, – усмехнулся торговец.

– Нисколько, – произнёс я. – Уверен, такой ловкий бизнесмен как вы сумеет продать их ещё дороже.

Лесть, кажется, сработала. Томпсон прищурился, глядя на мои ботинки. Я снял их, благодаря всех богов за то, что на автопилоте скинул обувь перед сном, и дух грязных носков выветрился за ночь.