Геннадий Борчанинов – Мятежник. Том 2 (страница 34)

Когда вопросов ни у кого не осталось, а цели и задачи были распределены для каждого и мы разошлись, Шеймус внимательно посмотрел мне в лицо, словно пытаясь отыскать в нём что-то новое.

— Ты теперь за главного, ты понимаешь? — тихо спросил он.

— Понимаю, — так же тихо ответил я. — Но если что, официально меня никто не выбирал и не назначал.

— Это уже неважно, — сказал он.

Это и впрямь было неважно.

В первые двое суток после оставления Дублина мы шли на запад, петляя между деревнями и фермами, держась в стороне от основных дорог и перекрёстков. Восемь сотен мятежников расползались по округе, как саранча. Местные встречали нас по разному. Где-то без лишних слов выносили еду и воду, где-то молча захлопывали ставни, где-то делились новостями о британских отрядах, рыскающих поблизости. Один подслеповатый старик-фермер принял нас за банду разбойников и встретил с ружьём, и только зелёные мундиры на некоторых из нас убедили его, что мы не бандиты. Он долго щупал бронзовые пуговицы с арфой, а потом признался, что его внучок воюет где-то в третьем батальоне. Нашлись и общие знакомые, и свидетельства, что внучок его жив, и фермер накормил нас горячим и угостил виски.

Разделялись постепенно. В конце концов, многим было по пути, и разделяться оказалось почему-то труднее, чем я думал. Люди, прошедшие вместе через восстание, через огонь и кровь, привыкли ощущать себя частью единой военной машины, привыкли чувствовать рядом плечо товарища и выполнять приказы командования, а теперь им всем предстояло надеяться только на себя, как щенятам, брошенным в озеро. Разбросать армию по закоулкам Килдэра и Типперэри было морально тяжело, но я делал это, понимая, что если мы останемся вместе, Максвелл накроет нас за одну операцию. Рассредоточенных не накроет никогда.

Мой собственный отряд насчитывал двадцать четыре человека. Шеймус, разумеется, Коллинз, несколько человек из первого батальона, пара знакомых ребят из Гражданской армии, два сапёра с остатками взрывчатки. Доктор, которого пришлось брать с собой почти насильно, объяснив, что в моём отряде работы у него будет больше, чем в любом другом.

Первую засаду устроили на шестой день свободной охоты, в районе Килласкиллена.

Место я выбирал долго и тщательно, лично осматривая местность. Дорога соединяла Дублин и Голуэй, и здесь англичане периодически возили подкрепления, колоннами грузовиков, наплевав на все предосторожности, потому что здесь открытого сопротивления им никто не оказывал.

Участок дороги между двумя холмами, поросшими кустарником, подходил идеально. Узкое место, как бутылочное горлышко. Первая машина втянулась, получила пулю в двигатель, замыкающая получила пулю в двигатель, и сассенах оказались заперты в мышеловке. Первая засада прошла как по маслу, всего за пятнадцать минут. Перестреляли охранение, собрали трофеи, сожгли машины.

Вторая засада прошла хуже.

Не только мы учились на своих ошибках, англичане тоже. Британцы шли начеку, выставив боковые дозоры, так что нам пришлось спешно уходить в лес, без трофеев и потеряв одного бойца убитым. Англичанам тоже досталось, колонну мы всё-таки сожгли, но потом пришлось залечь на дно и тщательно разбирать, что пошло не так во время этой засады.

Грязь, холод, пустое брюхо и злость стали нашими постоянными спутниками. Даже при том, что местные очень скоро стали нам помогать.

Не потому, что прониклись идеями Республики, а потому, что англичане, прочёсывая деревни и сёла в поисках партизан, вели себя точно как будущие эсесовцы-каратели, обращаясь с населением острова не как с подданными Британской империи, а как с врагом. Жгли дома, грабили, выбивали сведения пытками, даже расстреливали особо упёртых без суда и следствия.

Мы же старались наказывать англичан за такое поведение, чем только провоцировали их искать партизан ещё активнее. Когда мы догнали и расстреляли отряд, разгромивший и спаливший ферму в Баллиндерри, слух об этом прокатился по всему графству и нам начали оставлять еду на перекрёстках. А кто-то даже брал в руки оружие и присоединялся к нашему делу.

Просто потому что народ видел, как ведут себя англичане, и что борьба продолжается.

Я порой встречался с командирами других отрядов, раз в несколько дней, меняя место встречи каждый раз. Предосторожность ещё никому не вредила, а я прекрасно понимал, что англичане готовы заплатить за мою голову очень хорошие деньги. На каждой встрече я первым делом интересовался, как дела у людей, потом уже переходил к целям и задачам. Под конец делился провизией или патронами, во-первых, чтобы создать напоследок благоприятное впечатление и запомниться щедрым, во-вторых, рука дающего не оскудеет. Командиры отрядов слушали меня внимательно, почти даже не оспаривая мои решения. Никаких голосований, никаких бурных дискуссий.

Военный совет собирался раз в неделю, чаще всего неполным составом, превратившись из органа принятия решений в дружеские посиделки. Пирс на таких встречах появлялся редко, а если и появлялся, то больше молчал и слушал. После той оплеухи он держался отстранённо и холодно, с достоинством оскорблённого поэта, но потом это прошло, хотя друзьями мы не стали. Но зато он перестал уходить в себя, и меня это полностью устраивало.

Коннолли шёл на поправку, отлежавшись в одном из католических монастырей на попечении своих идеологических противников, что изрядно веселило каждого из нас. Макдона учился действовать самостоятельно, без оглядки на авторитеты.

Больше всего меня беспокоил Планкетт.

И даже не потому, что я в чём-то его подозревал или просто недолюбливал. Джозеф Планкетт выглядел, как домашний кот, выброшенный в дикую природу к волкам и медведям.

Его здоровье, и без того слабое, пошатнулось ещё сильнее, чахотка высасывала из него остатки сил, заставляя регулярно заходиться в приступах кровавого кашля. Подкосило его даже не наше жалкое существование в глуши с ночёвками под открытым небом, а оставленный город и долгие пешие переходы. Наш доктор смотрел на него с таким видом, что сомнений не оставалось ни у кого. Сам Планкетт тоже всё это понимал. Трудно не понимать, когда каждое утро начинается с того, что ты кашляешь кровью на платок.

Случайный разговор у нас вышел… Случайно. Я обходил посты на рассвете, проверяя, всё ли в порядке у часовых, расставленных в секретах вокруг нашего ночного лагеря. На эту ночь нашим пристанищем стал заброшенный яблоневый сад на склоне холма. Планкетт сидел под одним из деревьев, завернувшись в старую шинель, и глядел на восток, где начинало светлеть небо. Над покинутой столицей. Я покосился на него, собрался пройти мимо, но он меня окликнул.

— О’Хара, — тихо позвал он.

Я остановился.

Планкетт, осунувшийся, тощий, бледный как саван покойника, молча показал мне на место рядом с собой. Я нахмурился, но всё-таки уселся на покрытую росой траву.

Некоторое время мы просто молчали, сидя рядом и глядя на светлеющий горизонт. Шелестела листва, яблони в цвету казались целиком белыми, словно покрытые снегом.

— Я был против тебя. С самого начала, — сказал Планкетт вдруг.

— Бывает, — пожал я плечами.

Зла на него я не держал. Я и сам даже не пытался это исправить. Хотя мог бы.

— И по большей части неправильно, — понуро сказал Планкетт. — Это… Это трудно признавать.

Я промолчал.

— Восстание должно было пойти по-другому, — продолжил он. — Красиво. Благородно. Я думал об этом годами. Представлял каждую деталь.

— Ожидание и реальность чаще всего не совпадают, — сказал я.

— Ну… Так и получилось, — слабо улыбнулся он. — А тут ещё ты, со своими грязными методами. Взрывами, стрельбой.

Обычно это звучало от него как упрёк. Но не в этот раз.

— Знаешь, что самое неприятное? Сработали именно они, — вздохнул Планкетт. — И поэтому мы сейчас здесь, а не в тюрьме или у расстрельного столба.

Он закашлялся, долго, лающе, в лёгких у него что-то хрипело и булькало. Я сидел и ждал, затаив дыхание.

— Проклятье… — выдохнул он, утирая губы платком. — Не думал, что скажу это тебе… Но… Извини. Я порой был не прав.

Я кивнул. Иногда это самое сложное — признать свою неправоту.

— И ты меня извини. Я порой тоже перегибал, — тихо ответил я.

Он протянул мне сухую тонкую ладонь, и я осторожно пожал её. Помолчали ещё немного, глядя на розовеющее небо.

— Иди, — сказал вдруг Планкетт. — Посты сами себя не проверят.

Я посмотрел на него, понимая, что ему уже недолго осталось харкать кровью.

— Иди, это приказ члена Военного совета, — усмехнулся он.

— Говорят, смена климата помогает… И собачье мясо… — проговорил я, поднимаясь и отряхивая мокрые от росы брюки.

— Пошёл ты, О’Хара, — фыркнул он. — Мне уже ничего не поможет, я это понимаю. Так хоть умру на родной земле.

Я ничего не ответил. Джозеф Планкетт уже снова смотрел на рассвет, закутавшись поплотнее в шинель. С видом человека, который сделал последнее важное дело перед смертью. Я ушёл.

Следующим вечером, когда мы ужинали в амбаре одного из сочувствующих фермеров, к нам прибежал посыльный от Дейли. Значит, случилось что-то неординарное, и я напрягся, увидев на пороге запыхавшегося подростка и брошенный перед амбаром велосипед.

— Мистер О’Хара… Я от мистера Дейли… Срочно… На словах, — выдохнул он, ошалевшим взглядом разглядывая амбар и наш скромный ужин.