Геннадий Борчанинов – Капралъ (страница 9)

Обратно я шёл и думал про второй батальон Троицкого пехотного полка.

Отступали мы все вместе, во втором батальоне творилось всё то же самое. Такой же бестолковый отход, потерянные обозы, пушки, умершие солдаты. Вся армия драпала одинаково, и воровали в ней одинаково, сверху донизу, от генерала и до последнего профоса. С одной только разницей, для первого батальона я хвосты подчистил, а вот бумаги второго батальона никто не трогал, на это я готов был поставить все свои деньги.

Потому что вторым батальоном командовал секунд-майор Морозкин.

Тот самый Морозкин, над которым втихую посмеивались за его доброту, мягкий и совестливый человек, который хлопотал за моё назначение, который во время эпидемии не уехал из полка, а остался со своими солдатами. Которого в батальоне уважали.

Не знаю, воровал ли он сам, скорее нет, не такой он человек, но батальон его драпал вместе со всеми, и убыль в бумагах та же самая, если не больше. А переписывать и подбивать под нужный результат некому.

И из того получалось, что когда проверяющие возьмутся за наши бумаги, Рамзай встретит их вылизанными до блеска ведомостями, где и комар носа не подточит, а Морозкин встретит как есть, и спросят не с Рамзая, а с Морозкина. С честного спросят.

Что самое поганое, помочь Морозкину я никак не мог. Чужой батальон, чужие бумаги, тут со своими-то разобраться. Да и как говорится, знают трое — знает и свинья, значит, всплывём все вместе, и я в том числе. Так что мне оставалось только сидеть и смотреть, как жулик выходит сухим из воды, а честный человек влипает на ровном месте.

Наш с Рамзаем союз работал только в одну сторону, это я видел ясно. Мою голову он сберёг только потому, что ему это выгодно, пока выгодно. А чужие головы премьер-майор наверняка считал лишь ступеньками.

Иваныч, само собой, почуял неладное первым.

На четвёртый день он подкараулил меня во дворе, когда я вышел глотнуть свежего воздуха, сходить до ветру и немного размять ноги.

— Как здоровьичко, Василий Петрович? — спросил он.

— Хвораю, Иваныч, животом маюсь, опять, вон, побежал, — неловко соврал я.

— Побежал, ага, — кивнул старик так, что я сразу понял — не поверил ни единому слову. — А бумаги тебе столько, значит, на подтирку, что целыми стопками таскаешь?

Я промолчал. Врать Иванычу не хотелось.

— От кого бумаги, Вась? — тихо спросил он.

— Не могу сказать, Тимофей Иваныч, — поморщился я.

— Не можешь али не хочешь? — допытывался он.

— Не могу, — сказал я. — И не выпытывай, не скажу. Тебе же спокойнее будет.

Он по-старчески пожевал губами, глядя куда-то в сторону.

— Гляди только, не вляпайся… — сказал он. — Ты парень умный. Умные далеко глядят, а под ноги смотреть забывают. Не влезь, куда не следует.

— Не влезу, Тимофей Иваныч, — ответил я.

— Уже вляпался, значит, — невесело усмехнулся Иваныч. — Я, Вася, давно служу, повадку эту знаю. Кому скрывать нечего, тот в глаза глядит, а ты, вон, в сторону косишь, точно Андрюшка наш. Ну, дело твоё. Только уговор — совсем припечёт, не гордись, скажи. Я, вон, догордился… До горба…

Знал бы он только, куда я уже влез, по самую макушку. И ведь Климов мне говорил ровно то же самое.

А что хуже всего, всё это время, пока я разбирался с документацией, капральство тянул на себе Иваныч.

Ему и стоять-то было нельзя. А он, пока я сочинял сказки про белого бычка, целыми днями снова был на ногах, разводил людей, проверял караулы, гонял на экзерциции, одним словом, делал всё то, что последнее время делал я. И три дня моей «болезни» обошлись его спине дороже, чем весь предыдущий месяц.

Я это заметил не сразу, но всё-таки заметил. Когда он в тот вечер садился к столу, медленно и страшно опускаясь на лавку, придерживаясь за столешницу обеими руками. Лицо у него на миг стало таким, что я не выдержал и отвёл взгляд, а он только оскалился.

— Ништо, Вася, у тебя работа нынче сидячая, у меня стоячая, — выдохнул он через силу. — Поглядим ещё, кому хуже…

И я понял, что эта грязная работа оплачивается не только моей совестью. Она оплачивается его здоровьем, которое и так не ахти.

А на следующий день в роту вернулся поручик Ефимов.

Он после Гросс-Егерсдорфа пропал, сказался больным и укатил в обозе куда-то в тыл, где потеплее да посытнее. Пока мы месили грязь и отбивались от прусской кавалерии, поручик отлёживался. А вот теперь, когда полк встал на зимние квартиры, изволил вернуться. Румяный, отдохнувший и с самого утра пьяный, в распахнутой шубе поверх мундира.

Как раз к утреннему осмотру, покуда мы все стояли на улице, жмурясь от яркого солнца и краснея от лёгкого морозца. Осмотр нашего капральства проводили мы с Иванычем, и поручик Ефимов остановился, как вкопанный, глядя то на меня, то на него.

— Та-ак… Я не понял… — протянул он и ткнул пальцем в Иваныча, а потом в меня. — Ты капрал? Или ты? Или двоится у меня?

От него разило перегаром, залитым свежей водкой на старые дрожжи.

— Ваше благородие! — Иваныч вытянулся перед ним, насколько сумел. — Командир второго капральства Монастырский! А это капрал Гусев, сверх штата!

— Непорядок… — буркнул Ефимов. — Порядок должен быть, а это непорядок… И вы вдвоём осмотр проводите?

— Так точно, ваше благородие! — ответил Иваныч.

— Так, а хера ли ты перед офицером стоишь, как потаскуха старая⁈ Смирно! — рявкнул поручик так, что с соседних крыш снялись и улетели перепуганные голуби. — Прямо встань, немощь горбатая, живот подбери! Плечи назад! Ты какой солдатам пример подаёшь, капрал⁈

Я даже и не заметил, как у меня сами собой сжались кулаки. Я бы этого офицера сейчас живо научил уважать старших, этого пьяного труса… Но за нападение на офицера — петля, без вариантов, не разбирая, кто тут прав, а кто нет.

— Виноват, вашбродь! — выпалил Иваныч, пытаясь распрямиться.

Если он распрямлял спину, то потом долго не мог её согнуть. А если сгибал, то потом долго не мог распрямить, и с каждым днём его осанка, его военная выправка, свидетельствующая о многих годах службы, становилась всё хуже, словно груз прожитых лет давил на плечи всё сильнее.

Ефимов же багровел всё сильнее, глядя на Иваныча, да и на весь строй, как на прилипшее к ботинку дерьмо. Хотя из всех здесь присутствующих именно он больше всех подходил под это описание.

— Разрешите обратиться, ваше благородие! — гаркнул я, образцовым строевым шагом приближаясь к нему и отвлекая внимание на себя.

— Чего тебе⁈ — рыкнул Ефимов.

— Разрешите уточнить! Вы же, наверное, устали с дороги? — уже тише, так, чтобы слышал только он, сказал я. — Разрешите проводить до расположения? Чарку водки поднести, так сказать, в знак уважения!

По правде говоря, я бы этому мерзавцу лучше голову раскроил поленом. Я покатал эту мысль в голове, понимая, ясно и чётко, да, раскроил бы без всяких мук совести.

Ефимов непонимающе глядел на меня, но на словах про водку не удержался и невольно облизнул мокрые губы.

— Устал, и правда… — сказал он. — А ты… Как тебя…

— Капрал Гусев, вашбродь! — представился я.

— Гусев… — он наморщил лоб, будто бы что-то припоминая. — Ну, веди. Вы же давно в городе? Если ещё и бабу найдёшь мне…

Ах ещё и бабу… Нет, если пойдём с ним в бой, первая пуля — ему.

Уходя, он ещё и погрозил всему строю пальцем, и Иванычу в том числе. Чарку водки и в самом деле пришлось поручику налить, и он, к счастью, после неё забылся тяжёлым пьяным сном, на лавке, не раздеваясь.

А вслед за поручиком к нам пригнали новобранцев. В тот же день, под конвоем. Серая унылая толпа, полсотни молодых ребятишек и сермяжных мужиков, с обритыми лбами, с котомками за спинами, в лаптях и лохмотьях, продрогшие, перепуганные. Гнали их, как скотину на ярмарку, и они так же покорно брели, озираясь по сторонам.

Климов отыскал меня во дворе чуть погодя, сверился с бумажкой.

— Радуйся, Гусев, в твоё капральство десяток душ определяют, — сказал он без всякой радости. — Из этих вот. Принимай пополнение.

— В моё? — не понял я. — У меня-то и нет никакого, Гаврила Игнатьич.

— Ну ты же понял! — буркнул Климов. — Принимай, размещай. Иваныч поможет. Покамест.

Глава 6

С новобранцами оказалось неожиданно труднее, чем я думал. Мало того, что они совершенно не понимали, где оказались, что делать и как себя вести, так ещё и нехитрую солдатскую науку постигали с таким трудом, будто это квантовая физика.

Опекать их приходилось на каждом шагу, точно курице-наседке.

Их, конечно, обучали чему-то на марше, в рекрутской команде, но спустя рукава, так что эти товарищи всё ещё путали право и лево, не умели шагать в ногу и путались в званиях. Ладно хоть ложкой мимо рта не промахивались.

Толковых из всего десятка оказалось трое — Алексей, Филимон и Тарас, остальные интеллектом не блистали, но оно и понятно, в рекруты сдают кого попало, а не самых лучших и грамотных. Точно как в китайской пословице, что из хорошего железа не делают гвоздей, а из хороших людей не делают солдат.

Но какими бы они ни были, эти новобранцы теперь служили в нашем капральстве, а значит, будут есть с нами из одного котла и стоять в строю рядом. Побеждать вместе с нами и погибать вместе с нами, так что я учил и опекал, обтёсывая деревенских дурней в подобие человека.

У каптенармуса за них даже пришлось поругаться.

Гаврилюк, наш каптенармус, человеком был неприятным и склочным, от него постоянно воняло какой-то мазью или настойкой, и он привык, что солдаты вынуждены перед ним унижаться, чтобы получить хоть что-то пригодное. Ротным имуществом заведовал он, и я достоверно знал, что эта скотина ворует во всю ширь, так, словно пытается скопить на виллу в Швейцарии.