Геннадий Борчанинов – Капралъ (страница 11)

— А что ему будет? Ну, может, батогов за воровство всыплют, — пожал плечами Климов. — Он в нестроевых теперь, ему-то что, ну будет обозом править, а не на складе в три горла жрать. Оно, может, даже и к лучшему, что так вышло. Хоть разок честный человек каптенармусом послужит. А то я сколько служу, такого и не видывал никогда.

Мы рассмеялись. Ну да, честный каптенармус всё равно что честный прапорщик, фигура почти мифическая.

Выходило вроде бы складно. Каптенармусом можно служить и с его увечьем, солдата в помощь, чтобы тяжести ворочал, и всё, никаких проблем. Зато у меня теперь забот ещё больше.

Из канцелярии мы с Иванычем вышли вдвоём. Молчал он до самого цейхгауза, подкидывая в широкой ладони связку ключей на кожаном ремешке, тяжёлую, будто разбойничий кистень. Климов отдал её в последнюю очередь.

— Сколько лет в строю, Вася, — вздохнул новоиспечённый каптенармус. — А и не думал, что при сундуках помирать придётся. Всё в бою вперёд всех лез, в первую шеренгу, а оно вишь как…

— Зато живой и в строю, — возразил я. — На нужном месте.

— Ну-ну, — хмыкнул он, отпирая замок и толкая дверь плечом.

Внутри пахло мышами и залежалым сукном. Иваныч постоял на пороге, оглядывая склад так, будто прикидывал, с какой стороны подступиться.

— Ты, Вася, подсуетился? — спросил он, не оборачиваясь. — За меня.

— Я, Тимофей Иваныч, — сказал я.

Хотя лучше было бы соврать. Но врать Иванычу я не любил, и так вокруг меня лжи столько, что скоро сам начну путаться в показаниях.

— У кого просил?

Я не ответил, он всё равно и так знал, просто хотел услышать от меня.

— Меня доктор по весне хотел в увечные списывать, — ровным голосом сказал Иваныч. — Кормят из милости, покуда не помрёшь, ни кола, ни двора. Теперь не спишут, тебе спасибо.

— Ну вот и…

— Только ты чужими руками это сделал, и руки эти теперь нас обоих крепко держать будут, — закончил он.

Иваныч медленно прошёлся по цейхгаузу, разглядывая его, словно поле боя.

— Принимай капральство, Вася. Три артели, три десятка. Своих ты знаешь, свои за тебя в огонь и в воду, как и ты за них. Рекрутов учи, держи в строгости, спуску не давай, им только предстоит людьми-то стать, смотри, кто на что годен, — деловито и быстро заговорил старик. — А стариков пока особо не трогай, но и послабления не давай, пусть служат, как служили. Старики на то и старики, что службу назубок знают.

Новость обежала полк ещё до того, как я дошёл до квартиры, солдатский телеграф работал исправно, не чета фельдъегерской связи.

Складывалось всё одно к одному, лучше и не придумаешь. Васька Гусев таскал в ратушу кипы бумаг. Каптенармуса сняли, взяли под следствие. На его место сел Иваныч, капральство отошло Ваське. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить дважды два.

И что самое поганое, формально всё сходилось. Недостачу у Гаврилюка взяли не с потолка, всё это было в тех самых ведомостях, которые я заполнял своей рукой. И приход с расходом по цейхгаузу тоже. Доносил я или нет — никого не волновало, бумагу писал я.

В капральстве по этому поводу особой радости не было. Григорий молча хлопнул по плечу, Кирилл сдержанно поздравил.

— Ну, заживём теперь, да, Вась⁈ — сунулся ко мне Никифор. — Теперь всех в бараний рог! Мы ж при силе!

— При какой ещё силе? — хмыкнул я.

— Так при твоей! — воскликнул он.

После обеда я выстроил всё капральство на заднем дворе, три десятка людей, три артели. Семеро своих, десяток новичков-рекрутов, бестолково топчущихся на месте. Пятеро стариков. И остальные, серая масса. Все даже стояли по-разному, капральство выглядело сшитым из четырёх кусков уродцем.

Говорить я решил недолго, речами тут не поможешь. Но донести свою позицию нужно.

— Служба прежняя, порядки прежние, — объявил я. — Кто службу знает, тому от меня беспокойства не будет. Кто не знает — научу.

— Научишь… — негромко фыркнул Ерёма. — В ратушу сбегай сперва, спроси, чему учить.

Федот смотрел мимо меня, сквозь меня, будто не замечая. Не поддержал, но и не осадил своего. Митька с Савелием поглядывали на дырку в заборе, Макар открыто ухмылялся.

Я медленно выдохнул, подошёл к Ерёме вплотную. Мужик это был кряжистый, на голову ниже меня, сплетённый из жил, ходил бить шведа ещё в прошлую войну.

— Повтори, — холодно сказал я.

И он повторил, громко, разборчиво, чтобы никаких сомнений не осталось.

— Рамзаев прихвостень ты, капрал, вот ты кто, — процедил ветеран. — Иваныча подсидел, чтобы над нами начальником встать.

Строй перестал дышать.

За подобные слова, сказанные унтер-офицеру при исполнении, артикул полагал немало. Мне достаточно было сказать два слова Климову, и Ерёму прогнали бы через строй, через всю роту. Он знал это не хуже меня, и потому сказал всё вслух, в лицо. Пожалуюсь — грош цена моему капральству, моей власти. Проглочу — то же самое.

Так что я его ударил. Хорошо ударил, прямо в душу, приложил от души, так, что Ерёма согнулся, хватая ртом воздух, а капральство наконец выдохнуло.

Плохой способ управления, сам знаю, но другого тут и не признавали. С такими, как Ерёма, все другие способы бессильны. Я смотрел, как он судорожно пытается вдохнуть, а сам думал о доносе. Как же там… Самовольно чинит над людьми расправы, сверх всякой меры строгость употребляет, ударить может кулаком, сапогом или даже прикладом… Ещё один пунктик в копилку.

Когда Ерёма наконец отдышался и встал обратно в строй, глянув на меня исподлобья, я заметил в его взгляде среди всего прочего проблеск уважения. Он и сам сделал бы так же.

— Капральство! Вопросы есть? — спросил я, обращаясь ко всем сразу. — Вопросов нет. Разойтись.

И казалось, началось всё довольно неплохо. Вот только следующим же утром я недосчитался одного из рекрутов, Захарки, из-за которого ругался с каптенармусом. Ушёл, собака, с тесаком и фузеёй, посреди ночи, как только увидел возможность уйти.

— Доложить надо, господин капрал, — сказал мне Федот. — По артикулу.

Глава 7

Побег вооружённого солдата — происшествие чрезвычайное, хоть в восемнадцатом веке, хоть в двадцать первом, и я вполголоса матерился, стремительным шагом отправляясь докладывать о побеге отцам-командирам. Сопровождали меня Григорий, Трифон и Федот, служивший в одной артели со сбежавшим Захаром. Зря, пожалуй, этого сопляка отправили в артель к старослужащим, но решал это не я.

— Кто с ним последним разговаривал? — расспрашивал я на ходу Федота.

— А я ему чё, сторож? — грубил старослужащий.

— Не зли, Федот, — процедил я. — Твоя артель, ты в ней старший.

— Ерёма ему вчера сказал… Пару ласковых, — тихо пробубнил Федот.

— По поводу? — спросил я.

— Молодой за тебя заступился… Ерёма весь вечер гундел, мол, подлый удар у тебя, под дых, а молодой возразил, ну Ерёма и вспылил малость… — сказал Федот.

Я выругался, помянув всех, и Ерёму, и Захара, и всё капральство разом. Рядовым служить в разы проще, тут и спорить не о чем. Готов спорить, это не первый и не последний раз, когда капральство делает мне мозги.

В дверь фельдфебеля я постучал кулаком, нетерпеливо. Стучать пришлось несколько минут, и Климов вскоре выглянул полуголый, с помазком и бритвой в руках.

— Кто тут барабанит? — рыкнул он. — Чего надо?

— Рекрут сбежал, Гаврила Игнатьич, — мрачно проговорил я.

Климов поморщился и выругался тоже. Захлопнул дверь перед нами и через несколько секунд вышел, одетый, небритый и злой.

— Как же так-то, Вася, в первый день-то… — сквозь зубы бормотал он.

Ответить мне было нечего. Вот так. Захарка подставил всех своим побегом. Всех без исключения, и меня, и Климова, и всю свою артель.

Мы все понимали, что далеко он не убежит, в солдатской-то форме и с оружием. До первого патруля. Моё капральство пока обшаривало двор, сараи, овины, соседские избы, но это лишь для того, чтобы занять людей, скорее всего, Захар уже довольно далеко. За пределами городка, как минимум, если сумел проскользнуть мимо караулов.

— Ротному доложу, — сказал Климов, и мы пошли к капитанской квартире.

Далевский оказался более сдержанным в выражениях. Всего лишь один раз обозвал меня кретином, и всё.

Хотя, как по мне, кретином был Захарка. Бежать в чужой стране, в солдатской форме, с казёнными фузеёй и тесаком, с обритым лбом, который не скроешь, даже если переодеться… Кретин и есть. Нет чтобы дождаться марша, там шансы на успешный побег гораздо выше, он решил драпануть прямо сейчас. Сомневаюсь, что Ерёма бил его смертным боем или как-то унижал, просто вколотил немного уважения и разумения в бестолковку, но юный рекрут, видимо, обиделся на весь свет и решил попытать счастья на воле.

Вот только последствий он точно не учёл. По артикулу побег карался смертью. Но то по артикулу, а в жизни — как повезёт.

Капитан Далевский за всё время отвернулся от окна один только раз, будто там, за окном, мог показаться Захарка, сдающийся с повинной.

— В полк доложили? — спросил он, опираясь обеими руками на подоконник.

— Никак нет, ваше благородие, — ответил Климов. — Поди и часу не прошло, как убёг.