Геннадий Борчанинов – Капралъ (страница 39)

Совсем рядом плюхнулось ядро, по нашей роте прокатился дождь из комьев земли, и кто-то даже вскрикнул от неожиданности, подумав, наверное, что это осколки.

— Стоим! — напомнил я.

Без приказа куда-то идти — сущая глупость, и моей задачей, как сержанта, было эту глупость пресекать, так что я оглядывал свою роту внимательным взором. Построены мы были в две шеренги, и я мысленно возносил хвалы Господу, что какому-нибудь лампасу не вздумалось построить нас в каре. А то одного меткого попадания хватило бы, чтобы уполовинить роту.

Артподготовка тем временем продолжалась. Одно из ядер прошло по пологой траектории и покатилось по земле, как шар для боулинга, и мальчишка-барабанщик из первой роты попытался остановить его ногой.

— Стой! — рыкнул на него фельдфебель, но было уже поздно.

Ядро оторвало мальчишке ногу и покатилось дальше, лишь немного замедлившись, а барабанщик рухнул наземь с истошным воплем. Мы все поморщились, глядя, как его спешно уносят в тыл, на операционный стол Карлу Францевичу.

Другое плюхнулось точно в стык между нашим полком и Обсервационным корпусом, убив сразу нескольких человек. Ещё одно попало точно в лошадь одного из офицеров, того выбило из седла, но уже через несколько секунд офицер встал, ошарашенный, но совершенно невредимый, чего нельзя было сказать о его лошади.

Стоять под обстрелом и изображать из себя хладнокровного унтер-офицера, сделанного из стали, оказалось неимоверно тяжело. Я стискивал зубы, чтобы они не стучали от страха, сжимал протазан так, что белели пальцы. Грозно зыркал по сторонам, заставляя людей оставаться на местах. Время тянулось, как густая патока, медленно, будто насмехаясь над нами, вынужденными стоять под огнём.

Можно было только надеяться, что в прусских шеренгах творилось в точности то же самое, и что наши пушки бьют метко, а не просто портят воздух.

Больше всех от огня страдало правое крыло армии, расположенное как раз напротив прусской батареи. Их косило ядрами, на место павших тут же вставали новые солдаты, и дошло уже до резервов, хотя бой, по сути, ещё и не начинался. Наш полк, Троицкий, располагался в центре, во второй линии, и поэтому достреливали до нас нечасто, но этого всё равно хватало, чтобы артподготовка вселяла страх.

Я снова пересчитал своих. Девяносто пять, двоих убило шальным ядром, оба стояли друг за другом, и ядро вынесло обоих. На их место тотчас же шагнули другие, и всё. Пока горевать было некогда, не до того.

Периодически я косился на солнце, замеряя, сколько оно успело проползти по небу. Казалось, что мы стоим под огнём уже целый день, хотя проклятое солнце едва сдвинулось со своего места.

— Господи, помилуй мя грешнаго, Господи помилуй, Господи помилуй… — забормотал один из солдат Шестакова, начал мелко и часто креститься.

Он даже не успел договорить молитву, на прусской батарее мигнула вспышка, и ядро угодило прямо ему в ноги, подбрасывая вверх, как изувеченную куклу. От ужаса у меня перехватило дух, но я тут же опомнился, увидев брешь в нашем строю.

— Строй держать, негодяи! — рявкнул я, и на место убитого встал следующий.

Я заметил испуганные и тревожные взгляды солдат и буквально нутром почувствовал, как ещё на шаг отдалился от них. Превратился в командира, в страшного унтера, которого боятся больше, чем неприятеля.

Первая линия, Кексгольмский полк, что стоял перед нами, страдал гораздо сильнее. Они ближе к пруссаку, они в низине, и прусская артиллерия избивала его, как только можно. Нашим соседям, Казанскому полку, повезло больше, их от пушек пока закрывал гребень холма, и прицельно по ним не били, к ним прилетали только случайные ядра.

Построение бестолковое, на самом деле, не предназначенное, чтобы встречать армию с юга. Фермор не знал, откуда ударит пруссак, и поэтому выстроил полки так, чтобы быть готовым отражать удар с любой стороны. По сути, заперев нас между болотом и оврагами. Отступать некуда. Можно только идти вперёд и побеждать, но я сильно сомневаюсь, что именно в этом состояла стратегия Виллима Виллимовича.

Я нашёл в себе силы пройтись вдоль наших рядов, напустив на себя самый беззаботный вид, будто гулял по набережной с барышней под руку, а не шёл под артиллерийским огнём. Потому что иначе рота подумает, что всё потеряно, побежит, за ней — полк. За полком — армия. И пусть я знал, что гораздо лучше и безопаснее будет укрываться в складках местности, рассыпаться, лечь, всё равно шагал гордо и прямо, и от солдат требовал стоять прямо.

Одному из своих даже так и сказал.

— Кому кланяешься, Фома? Пруссаку кланяешься⁈ — рыкнул я, проходя мимо первого капральства. — Прямо стой, смирно!

Солдат покосился на меня, кивнул, и на какое-то время перестал вздрагивать и приседать при каждом выстреле. А я пошёл дальше, думая, что и сам бы рад зарыться в землю, чтобы ни одно ядро не достало, лечь, окопаться, накрыться с головой и хотя бы в мыслях оказаться как можно дальше отсюда, где бахают пушки и воняет скотобойней.

Капитан Далевский сидел в седле, напряжённо вглядываясь в прусские линии, его лошадь испуганно стригла ушами и переступала на всех четырёх ногах. Он мимоходом взглянул на меня, коротко кивнул, и я понял, что ему тоже страшно, как и мне, и что он точно так же старается не подавать виду.

Зато прапорщик Жохов стоял с ротным знаменем и корчил странные гримасы, пытаясь совладать с собой. То хватался за шпагу, то фыркал и утирал вспотевшее лицо ладонью, то выдыхал и стоял ровно пару мгновений, чтобы снова приняться за старое.

Я обошёл всех, выравнивая строй, неизбежно ломающийся под артиллерийским огнём. Раненых утаскивали назад, к фельдшерам и хирургу, убитых не трогали, если только они не мешали строю, в котором осталось уже девяносто человек. И это при том, что легко раненые, например, посечённые летящими камнями или осколками, вставали обратно в строй.

Капралы тоже делали свою работу, но выравнивать роту всё равно приходилось мне. А если не выравнивать, то строй развалится, превратится в неуправляемую толпу. Пока люди стоят плечом к плечу, каждый на своём месте, зная, что делать и кого слушать, можно не волноваться. А как только каждый из них окажется предоставлен самому себе, то пиши пропало.

А потом среди канонады стало слышно барабанную дробь, и из густого белого дыма показались прусские линии. Они шли ровно, чётко под барабан, в ногу, как на параде, а впереди и между батальонами ехали верхом офицеры. Я, завидев такую наглость, сильно пожалел, что у меня нет винтовки. Далековато для прицельного выстрела, конечно, но сбить с лошади, наверное, удалось бы.

По нашим шеренгам пополз обеспокоенный шёпот, и мне снова пришлось прикрикнуть на солдат. Пруссаки идут, а не непобедимый римский легион. Все они — такие же люди из плоти и крови, и точно так же падают, если в них выстрелить или проткнуть штыком.

Кексгольмский полк, стоявший в первой линии, ждал, пока неприятель подойдёт поближе. Я увидел, как офицер взмахнул шпагой, и первая линия дала слитный залп, а следом за ней и вторая. Всё затянуло белым пороховым дымом, и больше ничего было не разглядеть, можно было только слушать бой, как впереди кричат раненые и бахают ружья.

— Без команды не стрелять! — зычным голосом напомнил капитан Далевский. — Ждём!

Я, честно говоря, уже устал ждать. С начала боя прошло едва ли пара часов, а я уже вымотался так, что готов был рухнуть на месте. Поскорее бы всё закончилось.

Над нашими головами засвистели пули, не нашедшие своей цели в Кексгольмском полку, и я выругался сквозь зубы. Пуля — дура, и дура опасная. Впереди, за пеленой дыма, стреляли с таким остервенением, что выстрелы сливались в сплошной треск, а мы стояли и ничего не могли поделать без приказа. Впереди погибали люди, а мы просто ждали, когда настанет наш черёд погибать.

Из дыма начали появляться первые люди, раненые, хромающие, кто-то без оружия, без шляпы. Они ковыляли к нашим шеренгам, несколько человек бежали, потеряв голову от страха. Вслед за ними выскочил растрёпанный подпоручик верхом на лошади.

— Назад! Встать в строй, мерзавцы! Запорю! — орал он, кашляя от дыма.

Один из бегущих мчался прямо на нашу шеренгу, петляя, как заяц в поле, и я шагнул ему навстречу, подсекая древком протазана. Паникёр упал, а я схватил его за шиворот, поднял и пинками отправил обратно, заметив на миг одобрительный взгляд подпоручика.

Пропускали только раненых, паникёров разворачивали обратно, и я на секунду подумал о заградотрядах. Вот только здесь это жизненная необходимость, потому что если пускать всех, наш строй неизбежно сломается, и в эту брешь вслед за бегущими могут выйти пруссаки. В конце концов, могло выйти и так, что это мы бы стояли в первой линии, а кексгольмцы разворачивали наших паникёров обратно.

Пушки тем временем продолжали палить, но огонь перенесли дальше, по второй линии и нашему тылу. Ещё одно ядро врезалось точно в середину шеренги, проделывая большую брешь в строю. Минус четверо меньше, чем за секунду, и трое насмерть, а ещё один навсегда останется калекой, если вообще переживёт этот день. На их место тут же шагнули другие, даже без команды.

Капралы тоже свою работу делали. Держали строй, затыкали дыры, подбадривали солдат, когда палкой, когда шуткой. Особенно усердствовал Жуков, мелькая вокруг своих людей, как наседка рядом с цыплятами.