Геннадий Борчанинов – Капралъ (страница 41)

— Темников где? Жуков где? — спросил я.

— Жуков у знамени, Темникова зарубили, господин сержант! — отозвался кто-то из солдат.

Я выругался. Ладно, и так управимся.

Мы отходили назад, туда, как мне казалось, должно быть безопасно, чтобы спокойно перезарядить ружья и построиться. За дымом виднелись наши, кажется, казанцы, и я приказал взять правее, чтобы не выскочить прямо на них.

А потом я увидел, как казанцы поднимают фузеи.

— Огонь! — визгливо приказал кто-то из-за их спин, и я судорожно вдохнул, понимая, что стрелять они собрались по нам, приняв нас в дыму за пруссаков.

Я не успел ничего ни сделать, ни приказать, громыхнул залп, и пули, предназначенные для немцев, просвистели над нами. Несколько человек из первой шеренги упали наземь.

— Свои, свои! — заорали солдаты. — Троицкие!

Крик потонул в грохоте пушек и стонах раненых. В прошлом году мы смеялись над тем, как пруссаки стреляют по своим же, теперь нам было не до смеха.

— Ложись! — заорал я.

Казанцы дали ещё залп. У страха глаза велики, а в такой суматохе и подавно.

— Не вставать! Ползём! Туда, в ложбину! — приказал я, указывая протазаном.

Ни о каком строе уже не могло быть и речи. Мы ползли мимо убитых и раненых, мимо павших лошадей, по грязи и крови, прочь из сектора обстрела. Сердце бешено колотилось, и я думал, как быстро может всё поменяться на поле боя. Вот мы, воодушевлённые, идём на врага, как триумфаторы, а вот мы ползём через болото в жалкой попытке спастись от огня своих же перепуганных соседей.

Ползти пришлось довольно долго, и там повезло, что к нам не нагрянула кавалерия и не затоптала нас лошадьми, мы уползли в ложбину, прикрывающую нас и от пруссаков, и от казанцев.

— Фузеи проверить, зарядить, — приказал я, бегло осматривая остатки роты.

Я насчитал четыре десятка вместе с легко ранеными, и сперва даже не поверил, что людей осталось так мало. Пересчитал снова. Это уже не рота, а взвод. Понятное дело, что большая часть потерялась по дороге или отошла с Жуковым, но всё равно, зрелище жуткое. Чумазые, грязные, оборванные солдаты сидели в ложбине, торопливо заряжая фузеи, а я думал, что делать дальше.

Вариантов, на самом деле, не так уж много. Искать своих, прорываться к полку. Иначе очередной налёт кавалерии нас просто раздавит, в такой баталии малые подразделения не живут. А нас в этой ложбине — малая горстка, и мы нихрена не спартанцы.

Я ещё раз посмотрел на остатки роты. К нам прибились ещё и чужие — три кексгольмца, гренадёр, сопляк-барабанщик с одними только палочками и молодой капрал из шуваловских. Сорок шесть человек в строю, если считать и их тоже. Ладно хоть пруссаки к нам не присоединились в этом хаосе.

— Пойдёте с нами, это приказ, — сказал я. — Кто драться не может — тащите раненых.

Возражений не нашлось ни у кого. Поодиночке тут можно только бесславно и бестолково погибнуть, и все это понимали.

Я высунулся, пытаясь рассмотреть хоть что-то в густом вонючем дыму. Кругом творилось настоящее безумие, пушки и мушкеты палили без остановки, вдалеке гарцевали кавалеристы, кричали раненые и умирающие, офицеры и унтеры выкрикивали команды на русском и немецком. Никогда я ещё не видел такого ожесточённого побоища. Вокруг умирали люди, и в воздухе пахло смертью.

Но и оставаться на месте, как зайцы под кустом, было нельзя. Здесь нас тоже может настичь кавалерия.

— Друг друга из виду не выпускать! — приказал я. — Все за мной!

Снова приходилось строить из себя супермена, полностью уверенного в своей правоте, лишь потому, что приказы неуверенным робким голосом никто слушать не будет. А если не будут слушать — сгинем все, и я тоже. Они шли за мной, чтобы выжить, и я вёл их за собой, чтобы выжить.

Я повёл остатки роты туда, где, как мне казалось, должен был находиться Троицкий полк. В дыму всё перемешалось, в хаосе битвы армия развалилась на отдельные случайные отряды, сражающиеся с неприятелем сами по себе, а не как часть единой структуры.

Иногда, когда ветер развеивал дым, можно было различить обозы и опрокинутые телеги, солдат, бегущих к ним. Вот и мы шли в ту сторону, но не бегом, а быстрым шагом, держась рядом друг с другом. И даже так часть людей умудрилась отстать и потеряться.

Возвращаться за ними я запретил, пусть это было и тяжело, возвращаться — значит потерять и всех остальных.

Вместо обозов мы вышли к артиллерийской позиции, потому что приняли орудийные передки за часть обоза и свернули к ним. Вокруг царила разруха, лежали убитые лошади-тяжеловозы, горели зарядные ящики, одно из орудий лежало опрокинутым на боку. Несколько канониров торопливо пытались развернуть гаубицу.

Один из артиллеристов испуганно выставил перед собой тяжёлый банник, едва завидев нас.

— Свои! Троицкие! — я поспешил его успокоить, и он с тяжёлым вздохом опустил дрын.

— Ох, братцы… — выдохнул он.

Артиллеристов тут осталось пятеро при трёх орудиях, двух секретных шуваловских гаубицах и одном единороге. На них кавалерия тоже налетела, и едва батарею не разгромила, но сюда вовремя подоспели наши гусары и пруссаков прогнали. Вот только от батареи осталось всего-ничего, кого-то посекли, кто-то убежал. Остались эти пятеро, простые канониры. Всех командиров убили, даже капралов не осталось.

— Мы идём искать своих, — сказал я. — Айда с нами. Вам здесь не удержаться.

— Не можем, господин сержант, — ответил канонир. — Орудия секретные, неприятелю оставлять никак нельзя.

Я выругался себе под нос.

— Рота, становись, — приказал я.

Чумазые усталые солдаты покорно встали в строй. От всей роты осталось три десятка человек, и это вместе с пришлыми. Двадцать девять, если быть точным. Остальные убиты, ранены или потерялись. Я прошёлся вдоль строя дважды, пересчитывая людей и заглядывая в лицо каждому. На лицах читался страх, но в то же время я видел, что эти люди в меня верят. В то, что я способен вытащить их из этой передряги.

И я мог попытаться.

Можно было бы попробовать вывести людей. Бросить пушки, перейти через открытое место. Но пока там носится кавалерия — это верная смерть. Мы и досюда дошли исключительно потому что двигались через ложбину.

А здесь, на батарее, есть хоть какие-то укрытия. И здесь есть картечь, которой можно угостить пруссака.

— Пока остаёмся здесь, — сказал я.

Восторга на лицах я не увидел. Наоборот, смотрели угрюмо, устало. Никому не хотелось умирать за какие-то там гаубицы. Да и вообще умирать не хотелось.

— К полку дороги пока нет, пойдём через открытое место — кирасиры порубят, — объяснил я. — А здесь укрыться можно хоть как-то. Вот здесь и останемся.

Громкие речи о патриотизме и необходимости погибнуть за матушку-государыню тут были неуместны. Да я и сам в них не верил, зато верил в то, что на этой батарее мы сможем выжить. И люди это тоже видели.

— Вопросы есть? — спросил я.

— Никак нет, господин сержант, — ответил за всех Григорий.

Собственно, в основном его капральство и удержалось около меня. Не в полном составе, но всё равно. Трифон здесь, Егорка, Никифор, Филимон.

Я подошёл к приблудным, которые стояли с краю, посмотрел на них.

— Если уйти к своим решите, я пойму. Если останетесь и поможете, благодарен буду, — сказал я.

— Останемся, господин сержант, куда мы сейчас-то, — сказал гренадёр.

— Звать как? — спросил я.

Троих кексгольмцев звали Сашка, Архип и Степан, гренадёра звали Фёдором. Барабанщика, которому всучили фузею вместо палочек, звали Митькой, а шуваловский капрал представился по фамилии, Волковым.

— Я, стало быть, сержант Гусев, — представился я в ответ. — Коли здесь остались, меня слушать будете.

Возражать не стали. Старшим над этими приблудами, само собой, я поставил Волкова.

— Фузеи проверить, зарядить, — приказал я. — По укрытиям рассыпаться, передки кругом составьте. Первый залп по команде, затем огонь по готовности, цели выбираете сами. Выбивайте офицеров и унтеров в первую очередь. Разбейтесь на пары, один стреляет, другой заряжает. Приступайте.

Задачи были понятны всем, даже пришлым.

— Засаду готовишь, Василий Петрович? — тихо спросил Григорий.

— Вроде того, — сказал я. — Андрей! Помоги им пушку развернуть!

— Это гаубица! — обиделся канонир.

Как по мне — хоть картечница.

Солдаты занимали позиции, чётко поставленные задачи всех успокоили. В такой ситуации гораздо проще, когда тебе говорят, что делать, и можно ни о чём не думать. А мне теперь приходилось думать за всех.

Сам я тоже взял фузею вместо протазана. Чужую, к сожалению, но принцип везде один и тот же.

— А долго тут сидеть будем, господин сержант? — спросил Никифор.

— Пока не надоест, — ответил я.

— Уже надоело, — ухмыльнулся он.