Геннадий Борчанинов – Капралъ (страница 37)

— Профос подходил, — сказал я.

— И чего надо ему? — хмыкнул старик.

— Чтобы я тихо сидел. В прапорщики не лез, не выслуживался, и всё такое, — сказал я. — А он взамен, значит, спокойную службу обещал.

Иваныч сплюнул в сторону, поморщился.

— Ну, Затевахин, ну, шельма… Сколько знаю его, всё торгуется, — сказал он. — Поосторожнее ты с ним, Василий, он только с виду безобидный.

— А поздно уже, — пожал я плечами. — Я его послал.

Иваныч задумчиво пожевал губами.

— Ну и правильно, — сказал он после недолгой паузы. — У такого в долгу ходить… Хуже смерти участь. Только в оба теперь гляди, понял?

— Да и так…

Марш продолжался. Мы шли на север, вдоль Одера, оставляя непокорённую крепость всё дальше за спиной, и чем дальше мы шли, тем сильнее ощущалось разлитое в воздухе напряжение, как перед большой грозой.

Казаки сновали по округе чаще обычного, мотались туда-сюда в поисках неприятеля, и в какой-то момент сразу несколько взмыленных казаков промчались мимо колонны по направлению к штабу.

Утро выдалось жаркое, знойное. В такой день совсем не хочется умирать, да и вообще драться не хочется, в такой день нужно лежать на пляже с бутылочкой холодного пива в руке и глазеть на красоток в купальниках.

Жаль, нашего желания никто не спрашивал.

Армия вышла на широкое поле с перелесками по краям, всхолмлённое, и по колонне от головы к хвосту прокатилось, как выдох, одно короткое слово. Пруссаки. Я посмотрел вперёд, за реку, за дальний гребень, где утреннее солнце блестело на тысячах прусских штыков. Синие мундиры, знамёна, пушки. Ещё далеко, но достаточно близко, чтобы вселить страх в наших солдат. Ровные линии прусских полков резко контрастировали с нашим бардаком, и я невольно подумал, что различий между нашими армиями гораздо больше, чем кажется, несмотря на то, что сейчас все сражаются как раз на прусский манер.

Я почувствовал, как свело пустое брюхо, но не от голода.

Фридрих перешёл Одер. Король пришёл, да здравствует король.

Глава 21

Пруссаки маячили на горизонте, то скрываясь из виду, то появляясь вновь. Над армиями висело густое облако пыли, августовская жара высушивала землю и нас заодно. Мы хватались за ружья, ждали команды строиться, я с тревогой поглядывал на Далевского, на других офицеров.

Команды не поступало.

По солдатским рядам поползли обеспокоенные шепотки.

— Отставить разговоры! — рыкнул я.

Помогло, но не слишком надолго. Мы все напряжённо вглядывались в горизонт, где на солнце поблескивали штыки, кавалерия двигалась пёстрой лавой, медленно катились пушки. Как синяя грозовая туча на горизонте, готовая вот-вот разразиться страшной бурей.

— Идём дальше! — прогремел приказ.

Солдаты в недоумении косились на офицеров, на горизонт, но приказ есть приказ, и мы потопали вперёд. Манёвры, чтоб их. Фермор с Фридрихом теперь как два шахматиста, и партия началась, настало время тактики, а не стратегии. Не знаю, насколько хорошим тактиком был генерал Фермор, но ни у кого не возникало сомнения, что в роли полководца прусский король смотрится гораздо убедительнее.

Вот Фермор теперь и маневрировал, пытаясь выиграть время и занять более выгодную позицию. Не дать пруссакам прижать нас к Кюстрину, к Одеру, не позволить поймать на марше, подтянуть обозы.

— Щас опять полдня прошагаем… — ворчал кто-то в строю. — Драться уж сил не будет…

— От меткого стрелка не бегай, умрёшь уставшим… — произнёс я. — Подтянитесь, братцы, скоро уж всыпем пруссаку, как следует всыпем.

Мои попытки подбодрить солдат, судя по их виду, работали не очень хорошо. На всякий случай я вновь пересчитал всю роту по головам, пока все шагают в колонне. Четыре капральства, двадцать пять человек у Шестакова, двадцать два в моём бывшем капральстве, двадцать четыре у Темникова и двадцать шесть у Жукова. Девяносто семь на лицо, сто сорок по списку. Полк уже понёс потери в этой кампании, не слишком значительные, но заметные.

И что самое неприятное, больше всего потерь понесло как раз моё бывшее капральство. Моей вины в том не было, это всё пан Тарновский, повесивший восьмерых фуражиров, но неприятный червячок сомнения и самокопания всё равно подтачивал меня изнутри.

— Сержант! — окликнул меня командир роты. — Патроны розданы?

— Так точно, ваше благородие! — откликнулся я.

Далевский подъехал ко мне, смерил внимательным взглядом.

— Сказывали, резерв за рекой отрезан, — тихо сказал он. — Его превосходительство генерал-поручик Румянцев там. Не придёт, стало быть. Будем сами справляться.

— Справимся, ваше благородие, — ответил я.

А сам чувствовал, как ужас холодными когтями сжимает и перекручивает кишки.

При Гросс-Егерсдорфе корпус Румянцева, куда входили и мы, тоже пребывал в резерве, и фактически переломил ход сражения, пройдя через лес и ударив прусской армии во фланг. Теперь наш резерв отрезан и придти не сможет. Козырь из рукава теперь не достать, на этот раз из леса никто не выскочит.

Далевский посмотрел мне в лицо, сухо кивнул и тронул поводья, разглядывая колонну идущих солдат.

Марш выдался сложным. Не потому, что нам далеко нужно было идти, а из-за постоянных остановок, поворотов, разворотов, и всё это под палящим солнцем. Больше всех страдали, пожалуй, казаки из нашего авангарда и охранения, эти вынуждены были мотаться туда-сюда по здешним полям, высматривая, где и как движется Фридрих.

Весь день мы маневрировали поблизости от Цорндорфа, прусской деревушки, от которой, на самом деле, уже давно остались одни только остовы печей и пепел, казаки и калмыки, рыскавшие по округе, давно разграбили её и сожгли. Наша армия соединилась тут с Обсервационным корпусом, который в осаде участия не принимал.

К вечеру стало понятно, что затеял Фридрих. В лоб он на нас не полез, всё-таки прусский король не дурак, он обошёл нас стороной, забирая всё дальше к северу и пытаясь зайти к нам за спину, и Фермору пришлось разворачивать всю армию кругом. Пруссак заходил в тыл, и нам теперь надо было перевернуться, как шашлыку на углях.

Местность здесь для драки была скверная, изрезанная оврагами, топкими низинами, с одной стороны вообще превращающаяся в натуральное болото с камышами. С другой стороны — глубокие балки, поросшие кустарником, через которые ни пешком не пройдёшь, ни пушку не протащишь. Мостки, перекинутые через ручьи, наши сапёры разбирали сами, как только хвост колонны пересекал ручей. С одной стороны, конечно, хорошо, пруссак не сунется, а с другой — мы сами запирали себя в ловушке.

Армия ворочалась на этом пятачке между болотом и оврагами, как слон в посудной лавке, тяжело и неуклюже.

Сведения о неприятеле приходили разрозненные и противоречивые. Дескать, Фридрих отдыхает после переправы, или он двинулся на восток, или вообще повернул обратно, испугавшись такой силищи, как наша армия. Казаки наши находили только следы, но не армию короля, и от этого делалось ещё страшнее, чем если бы пруссаки стояли напротив.

Хуже всего было то, что соседствовать нам опять пришлось с Обсервационным корпусом. Шуваловцы были хороши только на бумаге, и, может быть, на строевых смотрах, а вот в настоящем бою им бывать не приходилось. Капитан Далевский, проезжая мимо их нестройных рядов, презрительно сплюнул.

— С такими соседями в оба гляди, сержант, — бросил он мне. — Побегут, как пить дать. И нам фланг оголят.

— Авось и не побегут, ваше благородие, — сказал я, но сам в сказанное не верил.

Тут и бежать-то было некуда. Мостов не осталось, и наша армия встала на острове посреди топей и оврагов. Позиция вроде бы крепкая, но и отступить не получится. Победа или смерть, других вариантов нет.

Нас гоняли на этом пятачке до самых сумерек, и так, и этак перестраивая полки. Люди вымотались вконец, злые, голодные, уставшие, сомлевшие от жары. Я и сам едва держался, но мне нужно было ещё и приглядывать за ротой, покрикивать на капралов, следить, чтобы не растянулись, не побросали чего в этой суматохе.

Пока топтались, мне на глаза попались наши обозы, составленные рядком как вагенбург. Повозки, лазаретные фуры, зарядные ящики, маркитантские телеги. И среди прочего — телеги с бочками. Там же крутился мой старый знакомый Шлёма.

— Вода в бочках? — окликнул я его.

— Вода жизни, господин сержант,aqua vitae! — расплылся он в улыбке.

— Охренели водку к полю боя тащить? — рыкнул я.

Солдаты на эти бочки смотрели, как на святой Грааль. Внимательно, жадно.

— Сие, господин сержант, для полкового медикуса припас, чистейший спиритус, — сказал маркитант. — Дозволение есть его тут держать, от его высокоблагородия подполковника.

Я выругался сквозь зубы, покосился на роту, в которой большинство солдат принюхивалось к запаху спирта, точно как голодные акулы к запаху крови. Прикрытия у этого обоза никакого не было, и если что случится, если солдаты до него доберутся, то быть беде. Кому-то может и не хватить дисциплины, чтобы удержаться и не попробовать чистейший спиритус, ещё и на халяву. Убрать бы эти бочки от греха подальше, но сержанта никто не послушает, не дорос я ещё подполковнику возражать.

К ночи по колоннам и рядам пополз ещё один слух.

Дескать, пруссаки на нас шибко злы за разорённый Кюстрин и Неймарк, за сожжённые деревни и вытоптанные поля, и сам Фридрих приказал пленных не брать. Резать всех подряд, до последнего, без пощады.