Геннадий Борчанинов – Капралъ (страница 31)

— Это учиться надо, Жора, — сказал Шестаков. — Грамоту знать, артикул. А не только палкой людей гонять.

— А то я не знаю? — вспыхнул Жуков. — Хошь сказать, не гожусь?

Выпитое вино играло в крови, парень раскраснелся, не то от вина, не то от праведной злости.

— Охолони, — сказал Темников, и командир четвёртого капральства сел на место.

Я-то меру знал, пил потихоньку. Остальные унтеры такими мелочами не грузились. По-хорошему, надо было позвать Иваныча, надо было позвать ротного фурьера, Семёнова, но что один, что другой, на марше были постоянно заняты. Подпрапорщика Бабкина другие унтеры недолюбливали, и потому звать не стали. Вина, в конце концов, было не так много, чтобы делить его с теми, с кем не хочется делиться. На четверых получалось многовато, на семерых — ни о чём.

До Кюстрина осталось совсем чуть-чуть, буквально пара переходов, и по всему полку витало ощущение близкой схватки.

Прусские разъезды встречались всё чаще, рыская вокруг нас, как хищники, но лишь наблюдая за нашим передвижением издалека. На рожон они не лезли, от наших казаков сразу же уезжали, а преследовать неприятеля слишком долго — значит, нарваться на неизбежную засаду, так что казаки и калмыки просто отгоняли их на короткое время, а прусская конница возвращалась снова, как голодные волки, выглядывающие из лесной чащи.

Мы переправлялись через очередной безымянный ручей. Берег левый, берег правый, как в стихотворении, и на первый взгляд — ничего сложного, но на поверку препятствие оказалось значительное, тем более, что брод через этот самый ручей был один.

А раз брод всего один — пришлось растянуться. Наш полк ещё и шёл в арьергарде, прикрывал всех остальных, и мы топали самыми последними. Сержант Белов ещё и проявил инициативу — дескать, наша рота прикроет, и командиры любезно разрешили это сделать. Знали, что Белову нужен подвиг, что он выслуживается как только может, а прикрывать всё равно кто-то должен был.

Вот мы теперь и стояли у кромки воды, пока мимо ползли телеги и шагали колонны. Брод здесь был неглубокий, по колено, но поток довольно сильный, и идти приходилось медленно, обозы практически ползли как черепахи. Мы стояли с фузеями наготове, внимательно поглядывая по сторонам, два капральства на одном берегу и два капральства на другом, по обе стороны от дороги.

— Василь Петрович, когда уже пойдём-то… — изнывал Сенька, страдая от июльской жары. — Можно хоть отойти харю сполоснуть?

— Можно телегу с разбегу и козу на возу, — рыкнул я, и по шеренгам прокатились смешки. — Стой в строю, как прикажут, так и пойдём.

Стояли двумя шеренгами, обливаясь потом на жаре, солнце сегодня припекало особенно сильно, и если первому капральству повезло стоять в тени, то нам пришлось стоять на открытом месте.

Я и сам уже мечтал стянуть шляпу и обмахнуться ею, но капрал должен показывать пример своим солдатам, так что приходилось терпеть.

Белов ходил вдоль берега, поглядывая назад, на поле и небольшую рощицу, мимо которых мы прошли, если откуда-то и появятся пруссаки, то только с той стороны. Как назло, одна из телег застряла посреди брода, и сколько бы возница не нахлёстывал несчастную кобылу, вытянуть фуру она не могла.

— Гусев! — окликнул меня сержант. — Помогите им!

— Есть! — отозвался я. — Трифон, Савва! Подтолкните!

Двоих, наверное, не хватит. Но я отправил самых сильных из капральства, и двое солдат, шлёпая башмаками по воде, устремились к фуре.

— Гусары! — воскликнул вдруг какой-то солдат из третьего капральства, и мы все повернулись на крик.

От берёзовой рощи в нашу сторону намётом шёл полуэскадрон гусар, в этот раз не чёрных, а в ярко-красных доломанах.

— К бою, — приказал Далевский, сидя верхом на лошади на другом берегу.

— К бою готовьсь! — проорал Белов.

Я заметил на его лице широкую улыбку, словно он только этого и ждал.

— Цельсь! — приказал я.

Обе шеренги вскинули фузеи, но без команды не стреляли. Как назло, наше и третье капральства оказались ближе всего к неприятелю.

— Выше цельтесь! Ждём! — приказал я, глядя, как приближаются всадники с саблями наголо.

Застрявшую фуру наконец вытолкнули, обозы поехали дальше, нестроевые испуганно глядели на приближающихся гусар.

Я глядел на приближающиеся полсотни всадников с нетерпеливым волнением внутри, хотелось поскорее дать залп, чтобы конная лава споткнулась, остановилась, рассеялась. Но было ещё рано, и здесь нужна была выдержка, чтобы выстрелить в нужный момент. Не раньше и не позже.

— Пали! — проорал я.

Прогрохотал слитный залп, всё перед нами затянуло белым вонючим дымом. Первое капральство тоже дало залп, через пару секунд после нас. С той стороны тоже начали стрелять, мимо вжикнула пуля, и я машинально чуть пригнулся, хотя она уже прошла мимо. Гусары палили из пистолей, гарцуя на конях метров за сорок от нас, пока мы торопливо перезаряжали фузеи.

Прусский лейтенант громко лаял команды, перекрикивая даже грохот выстрелов, и ударить в сабли он приказал как раз перед тем, как мы закончили забивать пыжи.

— Товьсь! — проорал я. — Цельсь!

Пришлось поторопиться.

— Пали! — приказал я, как только все из моих солдат вскинули мушкеты.

Залп заставил пруссаков отвернуть. Рядом ещё залп дало капральство Шестакова, сержант Белов ходил гоголем по бережку, прямо и открыто глядя то на неприятеля, то на последние фуры, пересекающие ручей. Дым рассеивался на ветру, отошедшие гусары перегруппировывались, не оставляя попыток побольнее нас ужалить.

В ручей как раз заехала последняя телега, возница усердно нахлёстывал кобылу, подгоняя её вперёд, по следам других телег.

— Ждём, братцы, ждём! — пророкотал сержант, скаля белые зубы.

Пруссаки гарцевали метров за триста, в ложбине, надёжно прикрывающей их от наших выстрелов.

— Гусев, за фурой! Переходите! — приказал Белов.

— Бегом! Марш! — скомандовал я, и моё капральство устремилось к броду.

Прикрывать наш отход осталось первое капральство и сержант вместе с ним.

— Фузеи выше, порох не мочите! — напомнил я, последним заходя в воду.

Прямо в башмаках и штиблетах, а куда деваться. Бурный поток практически сразу попытался сбить с ног, ступать приходилось осторожно, шаркая подошвой по дну.

Сзади снова послышался грохот копыт, гусары перезарядили пистоли и снова ринулись в бой, пока на том берегу оставалась только четверть роты. А стрелять с другого берега получится, только если гусары подойдут к самой воде. И мы из ручья ничем помочь не могли, да и приказ был простой и ясный — переходить на тот берег.

— Шире шаг! — приказал я, то и дело оборачиваясь назад.

Капральство Шестакова вынуждено было стоять, потому что если пойдут и они — пруссаки расстреляют их в спину, а то и ударят в сабли.

Дали залп, в ответ послышались разрозненные выстрелы, и сразу же — крики раненых. Я оглянулся, чувствуя злость и бессилие, увидел, как гусары палят из пистолетов по нашим.

Белов орал что-то, показывал на пруссаков, и тут случайная пуля пробила ему шею. Я успел только выматериться себе под нос, развернулся и побежал обратно. Белов схватился за горло, шейный платок в считанные секунды напитывался кровью. Я подхватил его перед самым падением, сержант только хрипел и булькал, испуганно хлопая глазами.

— Отходим, отходим! — крикнул я.

Шестаков поймал мой взгляд и кивнул, пруссаки тем временем снова улепётывали к перелеску.

Сержанта пришлось взвалить себе на спину, идти через брод он не мог. Переправились удивительно быстро, на том берегу уже поджидали фельдшеры и Карл Францевич. Ранен был не только Белов, несколько солдат тоже поймали пули, но сержанту досталось сильнее всех. Я сдал его на руки лекарям, а сам выстроил капральство и по привычке всех пересчитал. Ну, хотя бы у меня без потерь, но всё равно, мелкая стычка с прусской кавалерией, во-первых, задержала нас, а во-вторых, потрепала роту.

Армия пошла дальше к Кюстрину, а сержант Белов умер в лазарете на следующее утро.

Вся рота, мягко говоря, пребывала в шоке. Человек внезапно смертен, и эта внезапность многих выбила из колеи, и пусть Белов не так уж долго руководил третьей ротой, к нему успели привыкнуть. Служил он давно, служил честно, и в полку пользовался заслуженным уважением. Он сделал всё совершенно правильно, организовал прикрытие и отход в образцовом порядке, и всё равно погиб.

После скорых похорон всех унтер-офицеров вызвали к командиру роты. Каптенармуса, фурьера, четырёх капралов, подпрапорщика. Мы выстроились в одну шеренгу напротив наших офицеров — Далевского, Ефимова, Клеркера и Жохова.

Капитан разглядывал нас с таким видом, будто поднял с земли старую тряпку и обнаружил под ней копошащихся червей. Я стоял рядом с Иванычем и глядел на стол, где лежали бумаги. Приказ о производстве в чин.

— Итак, господа унтер-офицеры, — мрачно произнёс Далевский. — Нам нужен сержант.

Мы ждали продолжения. Всем и так было понятно, для чего нас вызвали всем составом, но узнать заранее, кого поставят сержантом, было решительно невозможно. Только предположить. Иваныч не потянет физически, Семёнов трусоват, Бабкину сержантский чин ни к чему. Я капралом служил слишком мало, как и Шестаков, Темников, хоть и стар, но малограмотен, капральство — его потолок. Я бы поставил на Жукова, парень он амбициозный, чего не скрывал.

После истории с паном Тарновским я вообще не рассчитывал на повышение в чине. Спасибо, что вообще не разжаловали.