Геннадий Борчанинов – Капралъ (страница 33)

— Есть, ваше благородие, — отчеканил я.

А что тут ещё сказать.

Темников поморщился.

— Ваше благородие, а нельзя ли обойти? Людей ведь положим, — сказал он.

— Нельзя, — ответил капитан. — Болото кругом.

На том все возражения и кончились.

— Выходим с рассветом, — добавил капитан.

Обходить и впрямь было негде, идти придётся в лобовую, прямо на огонь, по единственным сухим местам, и я сильно сомневался, что там получится идти колонной под барабанный бой.

Далевский ещё раз прошёлся по чертежу, где чьё место, где будет стоять резерв, как отходить, если не возьмём предместье с наскока. Командир он был толковый, этого не отнять, и пусть в мирное время он меня порой раздражал, то в военное служить с ним было честью. Не чета поручику Ефимову, который только и мог, что морщиться от громких звуков и тихонько рыгать в кулак.

Ночью я почти не спал. Ходил и проверял, всё ли готово, гонял караулы, распекал сонных капралов. Иваныч выдал в роту лишний боезапас, по дюжине патронов на брата, и я велел сменить кремни всем, у кого они хоть чуточку истёрлись. Лучше перебдеть, чем остаться потом с бесполезным куском металла вместо фузеи.

— Ну, Вася, ты вперёд-то завтра шибко не лезь, — напутствовал меня Иваныч, когда мы остались с ним вдвоём у патронных ящиков. — Другие пусть в первой шеренге геройствуют, понял?

— Понял, — буркнул я.

— Ни хрена ты не понял, — вздохнул Иваныч. — Твоё дело теперь — роту погонять, а не в неприятеля палить. Ты зачем фузею вместо протазана взял?

— На кой-хрен мне в городе протазан, — проворчал я. — С ним и не повернёшься нигде.

— Да чтобы тебя свои же видели, дубина! — он даже шутливо постучал мне по треуголке. — Это капральство ты взглядом окинул, и вот они все, слева направо. А рота? Сто с лишним душ!

Признавать его правоту не хотелось, пусть даже старик был кругом прав. В городском бою даже фузея со штыком может сыграть злую шутку из-за своей длины, не говоря уже о длинном протазане, с которым и в двери-то не войдёшь.

— Вперёд не лезь, — строго сказал Иваныч. — Али ты в штыковую собрался? Белов, вон, тоже поперёк батьки в самое пекло…

Я помрачнел. Про Белова он зря упомянул, мне и так было не по себе от того, как он погиб. Глупо погиб, схлопотал пулю на ровном месте, и вот я теперь вынужден вести роту в бой по узкой тропке, простреливаемой со всех сторон. Капралом оно всё-таки как-то проще.

Капралом я отвечал за три десятка, вернее, теперь уже за два, и то маялся, переживал за каждого погибшего, а смерть восьмерых человек разом вообще выбила меня из колеи. А тут сотня. И вернутся из предместий завтра не все, это к гадалке не ходи.

Паскудство натуральное. Командует ротой Далевский, а отвечаю за них я. Его даже не пожурят, если он вдруг положит половину личного состава, бабы, мол, ещё нарожают, ничего страшного. А мне такой принцип был противен.

Уже потом я обходил роту и подошёл к костру своей артели. Мужики ещё не спали, сидели у костра, глядя в огонь и тихонько переговариваясь.

— Бают, склады там от добра ломятся, — мечтательно протянул Сенька. — Возьмём город, озолотимся.

— А я слышал, там вино целыми бочками, — поддакнул кто-то из темноты. — Богато немец живёт.

Я постоял чуть поодаль, помолчал. На их месте я бы сильно губу не раскатывал. Но мысль о добыче греет любого солдата, и если кому-то надо помечтать о сундуках с серебром, то пусть мечтают. Шанс разбогатеть на войне у простого солдата и в самом деле был. Мизерный, но всё-таки был. Впрочем, шансов погибнуть или остаться калекой тут гораздо больше.

— Не спится, господин сержант? — спросил меня Кирилл, заметив наконец в темноте.

— Вас, оглоедов, стерегу, — буркнул я. — Уснёшь тут… Сами спали бы, завтра силы понадобятся.

— Страшно, Василий Петрович, — тихо сказал Егорка.

Мне тоже было страшно. Но я старался не подавать виду. Остальные тоже, это было заметно, видно по лицам и позам, слишком сосредоточенным, или наоборот, слишком вальяжным.

— Само собой, Егорий, — хлопнул я его по плечу. — Товарищей держись, и всё путём будет.

— Тут колонной под барабан не пройдёшь, — проворчал Косой.

— Верно. Поначалу колонной, а потом рассыпаться придётся, у домиков-то, — сказал я. — Да только всё одно, друг друга держитесь. Как в лесу под Егерсдорфом, помните?

— Помним, Василий Петрович, — сказал Трифон.

— Вот и хорошо, что помните, — сказал я. — Придётся тем же макаром идти, цели выбирать самостоятельно, палить не по команде, а как только прицелишься верно. В складках местности укрываться, от огня неприятельского прятаться, может, и в грязь лицом, как в траншею, падать.

— Мы пулям не кланяемся, — важно произнёс Сенька.

— И хорошо, ежели в строю, — сказал я. — А там строя не будет.

Помолчали, подумали. Здесь так не воюют. Здесь идут прямо на пули, чеканя шаг и держа строй, ровными коробочками, а если строй рассыпался — подразделение разбито. Но я готов был спорить, егерская тактика и рассыпной строй должны уже где-нибудь применяться, вооружение это позволяет.

Утро выдалось туманное и душное, сырость висела в воздухе, отчего рубаха неприятно липла к спине. Но туман — это хорошо, туман скроет наше передвижение, так что надо бы успевать, пока он не рассеялся, и я поднял роту ещё до восхода солнца, в предрассветных сумерках.

Проверил каждого, прошёл вдоль шеренг, заглянул в лица. Рота была готова выступать.

— Ну, братцы, дело нам предстоит нехитрое, — сказал я, прохаживаясь вдоль строя в ожидании офицеров. — По гати пройти, пруссака выбить, домишки занять. Друг друга держитесь, порох не мочите, команды слушайте внимательно. На одном месте долго не стойте, пушки у них пристреляны. Вопросы? Вопросов нет.

Ничего пафосного и героического я говорить не стал, им эти речи ни к чему, нам главное, добраться живыми и, желательно, невредимыми до Курцфорштадта, чтобы там закрепиться и начать обстрел крепости.

Офицеры выехали верхом. Далевский на пегой кобыле, мрачный и злой, за ним Ефимов, что удивительно, трезвый и чисто выбритый. Подпоручик Клеркер, сидевший в седле, как собака на заборе, поглядывал на крепость, окутанную туманом, как на любопытный экспонат. Прапорщик Жохов нёс в руках ротное знамя, пока что свёрнутое.

Капитан никаких речей говорить не стал, я доложил ему о готовности, он скупо кивнул и приказал выдвигаться.

Добрались до стартовой позиции, Далевский съездил и доложил начальству. Не успел он вернуться, как загрохотали пушки за нашими спинами, батареи ударили по городу, все разом, и полевые орудия, и шуваловские гаубицы. Над крепостью начали подниматься дымы, навесом пролетели зажигательные, и попали удачно, через полминуты из-за стен повалил чёрный густой дым. Гарнизон ответил тоже, с валов захлопали выстрелы, вспышки, ядра прошли над нашими головами, взрывая болото позади нас фонтанами бурой грязи.

Началось.

— Шаго-о-ом! Марш!

И мы пошли. Со стен палили непрерывно, заглушая даже барабанную дробь. Гать была узкая, тесная, и пройти по ней могли четыре человека плечом к плечу. По обе стороны от неё — болото в зарослях камыша и осоки, сама гать скользкая, разбитая телегами и обозами, паскудная. Колонна вытянулась длинной зелёной змеёй, потихоньку приближаясь к Курцфорштадту, где нас уже поджидали пруссаки.

Заметили нас быстро, пусть даже туман не до конца рассеялся. Крепость грохотала, палила из всех стволов, отвечая нашим батареям, но и для нас нашлись гостинцы. Первое ядро ударило с недолётом, в двадцати шагах от первой роты, забрызгивая всех жидкой грязью. Второе пролетело над головами с неприятным воющим звуком.

А вот третье ударило по колонне.

Я не видел толком, что там стряслось, но по звуку — тяжёлому влажному шлепку, вслед за которым сразу же завыли раненые, понял, что досталось кому-то крепко. Колонна застопорилась, сбилась с шага.

— Не стой! — заорал я. — Обходи! Вперёд марш, не стоим!

Стоять на пристрелянной гати будет только самоубийца. Надо было идти, и идти быстро, проскочить этот проклятый участок.

Обходить приходилось, шлёпая по воде, и весь строй рассыпался, как я и предсказывал. Кто-то оскальзывался и шёл дальше, раненые пытались ползти назад, убитые… Этим уже всё равно, и мне врезалось в память, как расплывается тёмная вода вокруг лежащего неподвижно солдата.

В предместье пруссаки пока что молчали. Подпускали нас поближе. Я на их месте сделал бы точно так же.

Я шёл в голове колонны, с фузеёй в руках, протазан остался там, в лагере. Впереди виднелись крыши и заборы, за которыми угадывалось чьё-то движение. Сердце колотилось, как бешеное, губы пересохли, но снаружи я сохранял ледяное спокойствие, потому что сержант обязан его держать. Дрогнет сержант — побежит вся рота.

— Подтянитесь! Шире шаг! — крикнул я, обернувшись назад.

Крепость грохотала и дымила, старательно огрызаясь и пытаясь заткнуть наши пушки, но нам было не до того. У нас была одна забота — добраться до этого чёртова предместья и выбить оттуда пруссаков.

Глава 19

Встретили нас, как подобает гостеприимным хозяевам. Слитным мушкетным залпом из укрытия, из окон, из-за заборов, из-за поленниц, почти в упор.

Мы были к этому готовы, насколько это вообще возможно, но всё равно, вспышки выстрелов застали меня врасплох. Наша колонна подошла на полсотни шагов, вернее, нас подпустили на это расстояние, прежде, чем вдарить со всех стволов, и рой свинца ударил по первым рядам. Я услышал, как рядом кто-то коротко охнул, будто поперхнулся, кто-то заорал дурным голосом, хватаясь за живот. Пуля чиркнула меня по рукаву, обожгла, но не зацепила, и я ошалелым взором смотрел то на своих людей, то на мелькающие впереди синие мундиры.