Геннадий Борчанинов – Капралъ (страница 2)

Спарывать я ничего не собирался. Не для того пришивал целый вечер.

— А любят когда? — хмыкнул я.

— Любят уже опосля, коли живыми доведёшь, да сам живой останешься, — сказал Иваныч. — А может и не любят. На что тебе их любовь, тебе на них не жениться.

— Мне с ними кровь проливать, — возразил я.

— Не самодурствуй, остальное само придёт, — отмахнулся Иваныч. — Не должно солдату капрала любить, солдат капрала бояться должен. Сильнее, чем неприятеля.

Встал, покряхтывая и держась за спину, и ушёл к своему костру, оставляя меня наедине с тяжёлыми думами. Наука его была не про артикул и строй, а про власть, какая она есть в нашем варианте. Это офицер может позволить себе немного эксцентричности, как излишне мягкий секунд-майор Морозкин или двинутый на науке подпоручик Клеркер. Потому что пропасть между солдатом и офицером огромная. А вот капрал себе такого позволить не может, потому что сам вчера был солдатом, и все солдаты это знают, как и то, что сами когда-нибудь могут занять его место. Поэтому слабость проявлять никак нельзя.

А на следующий день о себе напомнила оспа. Слух о ней давно гулял по армии, а вот теперь и сама болезнь добралась до Троицкого пехотного полка. Сначала в виде сплетни, мол, в маркитантском обозе двое слегли, одного уже обсыпало. Сплетню передавали тихо, вполголоса, тревожно.

Тревога передалась и мне, всё-таки в моём времени оспу давно победили, извели под корень, и прививать от натуральной оспы перестали ещё в восьмидесятых, незачем прививать, если даже гипотетическая возможность заразиться отсутствует в принципе. А тут она не щадила никого, ни крестьянина, ни короля. Тут она была в полной силе, и потому рябых тут было полно, разве что некоторые дворяне скрывали шрамы белилами и прочей косметикой. Рябых оспа больше не тронет, и это единственный вариант уберечься от болезни, которая выкашивала целые народы.

У меня вот никакой защиты не было. Ни рябого лица, ни прививки. И мытьё рук тут не особо поможет.

— Свят-свят-свят… — забормотал Кирилл, как только новость добралась до нашей колонны. — Это ж мор…

Егорка побледнел, Косой перекрестился размашисто, даже Трифон нахмурился и ссутулился.

— Отставить, — сказал я. — От нас до маркитантского обозу полверсты. Туда не ходим, к маркитантам не суёмся, к другим ротам тоже лучше бы не ходить. Толпами не собираться.

— Опять кипячёную воду пить? — спросил Сенька.

Не поможет, оспа передаётся иначе. Но пусть лучше хватаются за соломинку. Зато хоть животом страдать не будут.

— Ну пей кипячёную, — сказал я. — Здоровее будешь.

— А коли к нам оспа перекинется? — спросил Егорка.

Непременно перекинется. В тесной колонне, в грязи, в голоде, вирус дорогу найдёт.

— Не боись. Пронесёт, — сказал я, сам не веря в свои слова.

Иваныч поглядел куда-то вдаль, по-старчески пожевал губами.

— Плохо, на марше-то… — сказал он. — Ты, Вася, приглядывай за всеми. Кто занеможет, сразу к доктору веди, понял? Сам-то чистый, вон, не болел же?

Этим же доктором я пугал Никифора. При всём честном народе. Карл Францевич, конечно, не станет лечить оспу двухведёрной клизмой, но солдаты и так ему не доверяли.

— Не болел, — хмуро ответил я.

— Плохо. Это рябым не страшно, — вздохнул Иваныч. — А ты поберегись, от хворых-то подальше держись. А то сгинешь ни за грош.

К полуденному привалу тревога немного отступила. Тем более, что разговор сам собой свернул на то, почему мы драпаем, хотя должны были наступать, а это волновало солдат сильнее, чем оспа в маркитантском обозе.

— Измена это, братцы, — толковал Ерёма с уверенным видом. — Мы ж победили, немца побили, погнали. А нас — назад. Кто ж так велит? Предательство и есть.

— Фельдмаршал, что ли? — спросил кто-то.

— Может, нет. А может, да. Слыхали, что фельдъегеря привезли-то? — Ерёма понизил голос. — Бают, государыня плоха совсем. Не сегодня-завтра, говорят…

— Замолкни, — оборвал я его строгим тоном, не терпящим возражений.

— Чего замолкни? За что купил, за то и продаю, фельдъегеря болтали…

— То и замолкни. Что они болтали, ты пересказываешь, потом ещё кому перескажут, и явится за тобой даже не профос, а кое-кто похуже, — сказал я. — Языком про здравие не мели. За это тоже спрос особый.

— Так все болтают, — фыркнул Ерёма.

— Вот за всеми и придут, — сказал я. — Поправится она, государыня-то.

— Тебе-то знать откуда? — спросил он.

— От верблюда, — ответил я. — Откуда и ты знаешь, что помрёт, из головы придумал. Про другое болтай сколько хошь, а про государыню языком не мели. Понял меня?

Я видел, как скрипят шестерёнки у него в мозгу, как он прикидывает, стоит ли связываться.

— Понял… — протянул Ерёма. — Больно ты строгий стал, Гусев. Не успел галуны пришить, а уже строишь из себя невесть что.

— Строгий… Жив останешься — спасибо скажешь, — ответил я.

Тему замяли, будто и не было ничего. Теперь будут молчать при мне и шептаться без меня, но мне так даже проще. Вот только на душе всё равно было муторно, потому что я своих людей не убедил, а просто напугал. Власть моя, и без того эфемерная, держалась только на этом.

К вечеру полк вышел к безымянной речушке, через которую был перекинут один-единственный мост, и армия вынуждена была толпиться здесь, как в узком бутылочном горлышке. Обозы останавливались, возницы кричали друг на друга, колонны одна за одной перебирались на тот берег, там же и останавливаясь.

Мимо нашей колонны шли отставшие из соседнего полка, немолодой капрал гнал отстающих длинной ивовой веткой, точно деревенский пастух.

— Дядька Семён, ноги уж не держат, дай передохнуть… — взмолился один из отставших, парень с серым землистым лицом, на котором уже можно было заметить свежие оспины.

— Иди уже, — устало вздохнул капрал. — Вон, за мостом отдохнёшь.

Парень сделал ещё несколько шагов, всхлипнул как-то и рухнул в грязь, на колени. Остальные рядом с ним встали, пошатываясь от усталости.

Капрал постоял, глядя на них со вселенской тоской во взгляде, провёл рукой по лицу.

— Ну несите его тогда, — пожал он плечами. — Некогда рассиживаться.

— Дядька Семён… — выдохнули его подчинённые.

— Неясно я сказал? — рыкнул капрал. — Вон, троицкие уже пялятся. Шагом марш.

Упавшего кое-как подняли, взяли под руки, поволокли к мосту. По щекам больного стекали слёзы, а капрал пробормотал что-то себе под нос и погнал их дальше. В самую густую толпу на дороге только что внесли заразного.

Я отвернулся и пошёл к переправе, считать своих, чувствуя, какими тяжёлыми стали вдруг капральские галуны.

Глава 2

Пруссия оставалась позади, и уходящая армия оставляла за собой выжженную землю. Даже этот злосчастный мост порубили топорами, несмотря на то, что вскоре нам придётся возвращаться той же дорогой.

Никто попросту не верил в наше скорое возвращение. А я, как обычно, помалкивал. Шутил иногда, что ещё немного, и пойдём брать Берлин, но для всех вокруг это воспринималось как обычная солдатская шутка.

Отступление выходило тяжёлым, в разы тяжелее, чем любой из наших прежних маршей. Даже не из-за оспы или немецких гусар на хвосте. Боевой дух упал настолько, что порой казалось, что под Гросс-Егерсдорфом разбили нас, а не пруссаков. Солдаты еле брели по раскисшим от осенних дождей дорогам, периодически дезертировали, лошади падали от недостатка фуража и нам приходилось бросать часть обозов. Короче говоря, фельдмаршала Апраксина поминали такими словами, что даже у меня, наизусть знающего большой и малый петровские загибы, порой алели уши.

А в таких условиях командовать капральством оказалось гораздо труднее, чем я ожидал. Когда солдат знает свой манёвр, знает, куда и зачем идёт и за что сражается, его не нужно подгонять, ему нужно только указать цель, повести за собой. А когда вся армия пытается понять, что происходит, а дисциплина трещит по швам, любой приказ вызывает вполне понятное сопротивление.

Ещё и эта проклятая оспа. Говорили, что в других полках к ней добавилась ещё и дизентерия, но Троицкий полк эта зараза обошла стороной, и я чувствовал некоторую гордость за то, что имел к этому самое прямое отношение.

А вот от оспы я никого защитить не мог, и защититься сам — тоже. Единственное, что я мог сделать в данной ситуации — максимально сократить контакты с больными. Самоизоляция, насколько это возможно в действующей армии на марше.

На плече у меня был шрам от прививки, но это был шрам от БЦЖ, а не от оспы. В детстве я болел ветрянкой, но и это защиты от натуральной оспы не даёт, вирус-то совсем другой. Историю о том, как победили эту болезнь, я более-менее знал, в общих чертах. Прививали себе коровью оспу, втирали в ранки гной от заболевших в лёгкой форме, и тому подобное, но и это мне недоступно сейчас, на марше, пока мы целыми днями месим грязь башмаками, толкаем застрявшие обозы и валимся без задних ног на коротких привалах.

Меня продолжали проверять на прочность.

Из нашей артели беспрекословно слушались моих приказов только Егорка, который вообще никому перечить не смел, Кирилл, который на лету схватывал и понимал суть этих самых приказов, и Трифон, которому на эти обезьяньи игры с установлением иерархии было абсолютно плевать.

Остальные даже в мелочах пытались меня продавить, чем изрядно бесили, до зубовного скрежета. И это артель, люди, с которыми я целый год ел из одного котла. Про остальное капральство даже и говорить нечего.