Геннадий Борчанинов – Капралъ (страница 4)

— Сам отпишешь, поправишься и отпишешь, грамоте научим тебя, — сказал я.

Егорка не то вздохнул, не то всхлипнул и затих.

На пятый день лихорадка спала, и по всему телу у него пошли пузыри. Капральство выдохнуло и перекрестилось, жар ушёл, значит, на поправку идёт.

Радость закончилась, когда на очередном раскисшем взгорке фура села намертво. По самые ступицы.

Лошади хрипели и рвали постромки, колёса уходили в грязную жижу всё глубже и глубже. Солдаты обтекали нас и шли дальше, сзади орали другие возницы.

Подошёл ротный обозный, поглядел, сплюнул в грязь.

— Бросайте к чёрту, — сказал он. — Постромки режьте, лошадей забирайте. Чай, не первую бросаем.

— У нас человек в ней.

— Ништо, достанете его, — сказал он и ушёл.

Достанем. Как же, достать Егорку из фуры, значит, положить его и бросить, потому что тащить на себе оспенного никто не станет.

— Толкать надо, братцы, — мрачно произнёс я. — Ну-ка, навались!

Никто не шелохнулся.

Я встал в колею, в грязь, прислонился к телеге, а капральство смотрело. Кто отводил глаза, кто нет. Хоть ори, хоть не ори, толку не будет.

А потом рядом со мной встал Иваныч, молча, даже не поглядев в мою сторону. Дошёл до заднего колеса, где грязи были по колено, и где никто не хотел стоять, потому что до Егорки там было ближе всего, и упёрся плечом в обод.

И тогда пошли все. Трифон встал рядом, за ним Григорий, Андрейка, Сенька, потом и Федот со своими, матерясь в три этажа. Два десятка человек облепили фуру, возница хлестнул лошадей, и мы навалились. Фура выскочила с чавкающим звуком, будто земля её пожевала и выплюнула, и покатилась дальше.

— Пошла, — выдохнул Иваныч.

И встал. Просто встал посреди дороги и не шевелился, а лицо у него сделалось серое, точно эта самая грязь.

— Ты чего, Иваныч? — обеспокоенно спросил я.

— Погодь, Вася, — тихо ответил он. — Обожди. Сейчас я, сейчас…

Он постоял так, не разгибаясь, где-то ещё минуту, а потом очень медленно сделал шаг. Потом второй.

— Идём, братцы, — сказал он. — Чего встали-то…

И пошёл, потихоньку. Ещё восемь вёрст в тот день он отмахал вместе с ротой.

А Егорка выжил. Лицо попортилось оспинами, но он остался жив, и больше оспа его никогда не тронет, а я всё ещё был беззащитен перед заразой.

Иваныч же так и не выпрямился.

Ходил, таскал ружьё, мешок. Садился на привалах медленно-медленно, будто грузил хрусталь, опираясь на фузею или трость. И вставал так же медленно.

Я в конце концов не выдержал, поймал его одного на разговор, хоть это было и непросто.

— Тимофей Иваныч, к дохтуру тебе надо, — заявил я, вперив в него упрямый взгляд.

— Отстань, — отмахнулся он.

— Ты же спину сорвал, — сказал я.

— Ломит малость. Так и я уже не мальчик, — сказал он. — Пройдёт. Не пойду я к дохтуру.

Я выругался себе под нос. Сам стращал Никифора полковым лекарем, а теперь… Один чуть не помер, другой еле ходит.

— Ну-ка, рубаху задери, — потребовал я.

— Может, и портки снять? — фыркнул капрал.

— Задери, говорю, — твёрдо сказал я.

Он поглядел на меня. Долго, задумчиво. Потом повернулся спиной и задрал камзол вместе с рубахой.

Поперёк поясницы, справа от хребта, виднелась свежая опухшая гематома. Не иначе как грыжа. То, что мужики здесь зовут «надорвался», а здесь надорвавшийся мужик, считай, своё отслужил.

— Насмотрелся? — сказал он, опуская рубаху.

— Пойдёшь к дохтуру, — сказал я. — Прямо сейчас пойдёшь, вместе со мной, понял?

— Не пойду, — заявил Иваныч.

— Пойдёшь, — сказал я. — Это не просьба, Тимофей Иваныч, это приказ.

Он снова посмотрел на меня, усмехнулся, покачал головой. Но пошёл. Сам, без понуканий и уговоров. Не удивлюсь, если он только этого и ждал, пока я подойду и сам отправлю его лечиться. Ещё одна наука, быть внимательным к тем, кто рядом с тобой.

Карл Францевич его пощупал, помял, задал несколько вопросов, покивал, побурчал что-то по-немецки, а потом Иваныча отправили в лазарет, к оспенным, дизентерийным и увечным, ко всем, кого армия просто стеснялась бросить на марше.

Ладно хоть оспа ему была не страшна.

Я дошёл с ним до самого лазарета, до фуры, в которой везли раненых и обезноженных, и он долго пытался забраться в неё. Я предложил помощь, но Иваныч мою руку отпихнул, залез сам, и устроился на соломе, глядя на меня сверху вниз.

— Ну, Вася, считать не забывай, — сказал он.

— Тимофей Иваныч…

— Полвека уже Тимофей Иваныч, — буркнул он и отвернулся.

Возница гикнул, тронул поводья, и фура покатилась догонять прочие лазаретные фуры, а я вернулся к капральству.

Двадцать три человека ждали меня. Стояли и смотрели, как я подхожу от лазарета, один, без Иваныча.

Когда я подошёл, Федот шагнул вперёд и снял шляпу, аккуратно, подчёркнуто вежливо.

— Дядька Тимофей велел тебя слушаться, — сказал он. — Командуйте, господин капрал.

Глава 3

На подходе к Мемелю нам стало известно, что фельдмаршала Апраксина отстраняют от командования. Благая весть пронеслась по всей армии со скоростью пикирующего ястреба, многие даже не скрывали своего ликования, вслух произнося то, о чём раньше могли только шептаться по ночам. Так, мол, ему и надо. И солдаты, и обер-офицеры в этом мнении оказались на удивление солидарны.

Новым командующим стал генерал-аншеф Виллим Виллимович Фермор, с которым нам довелось взять Мемель, и к его фигуре на столь высоком посту никаких вопросов не было, несмотря на иноземные имя и фамилию. Поговаривали только, что генерал-аншеф самую малость нерешителен и чересчур осторожен, но лучше уж так, чем оказаться под командованием очередного мясника, не считающегося с потерями. Помирать-то как раз нам, нижним чинам.

В капральстве даже шутили, мол, капрал поменялся — главнокомандующего сняли, давайте, мол, фельдфебеля поменять попробуем. На грани фола шутили, но пока царских имён не звучало, я не вмешивался, а вот если кто принимался болтать про государыню и её семейство, пресекал немедленно.

— А я вот слышал, что государыня нарочно больной сказалась, — тихо сказал Сенька у костра. — Шпиенов половить, значится.

Он думал, я не слышу. Я и впрямь находился чуть в стороне, пересчитывая одеяла в обозе. Я всё равно в очередной раз сбился, так что тенью прошмыгнул к костру, Сеньке за спину, делая страшные глаза для всех остальных. Молчать, мол.

— А когда больной-то сделалась, наследник, получается… — продолжил Сенька, и я схватил его за ухо тремя пальцами.

Сенька завопил, попытался извернуться, схватить меня за руку, но я держал крепко.

— Ну-ка, повтори, чего ты там слышал? От кого? Где? — выкручивая болтуну ухо, сказал я, добавив в голос теплоты и ласки.

— Василь Петрович, да я это самое! Ай! Отпусти! — верещал Сенька, пока остальные в голос над ним смеялись.

— Я вам что говорил? Говорил, про государыню не болтать? — страшно зашипел я.

— Говори-ил! Так я ж чё, я ж про наследника! — взвыл Сенька.

Язык у Сеньки, что помело, слова вылетают раньше, чем до мозга что-то доходит.

— В наряд идёшь, истопником в ночь, понял? — сказал я.